Цитаты из книги Юрий Гагарин

Между тем начинали собираться одноклассники. Так, на всякий случай.
— А Гагара-то ваш того, слабоват, — обратился к ним „бугор“.
Гагарин, между тем, начал снимать ботинки.
— Ты что, совсем рехнулся? — удивился Валя Петров. — И не думай! Сорвешься!
— Ну, если уж я „в штаны наложил“, посмотрим, чья возьмет! Сорвусь так сорвусь. Иногда надо и рисковать.
Несмотря на протесты своих, Юрка уже примеривался, нащупывая дыры от вывалившихся от пуль и осколков кирпичей. Метров шесть они лезли вровень. Шамай громко сопел и ругался матерно, если соскальзывала нога. Ботинки он снять поленился, так как был самоуверен. Наконец Юрка вышел вперед на метр.
— Хватит! — орали ребята Гагарину. — Разобьешься!
Метрах на десяти Шамай остановился, и у него сорвалась нога. Но он удержался на руках, ругаясь и ища опору. Начал слезать и Юра. Слезать было куда труднее, чем лезть вверх. Стоящие внизу ребята притихли, глядя на придурков. Ботинки у Шамая то и дело соскальзывали. Наконец он выбился из сил и стал трехэтажным матом орать на своих.
— Сделай чо-нибудь, Черный.
Черный, нагловатый малый, смотрел, задрав голову.
— А чо я сделаю? Как залез, так и слезай.
— Ну, сучара, дай только слезть, я те врежу!
— А ты сперва слезь! — гоготнул Черный.
Гагарин прислушивался к перебранке и, наконец, понял, что шутки плохи.
— Левка, дуй, звони пожарным! <���…>
— Зря рисковал, — вполголоса прогудел Валя Петров. — Шамай того не стоит.
Гагарин же ничего не ответил. Но видно было, что о риске он не жалеет. Надо было проучить хама. А рисковать, конечно, иногда приходится, даже жизнью» (10).
Гагарин постоянно проявляет именно те качества, которые и должны быть у человека, 12 апреля 1961 года оказавшегося внутри капсулы на верхушке гигантской ракеты.

При всем этом тотальном дефиците тепла, канцпринадлежностей и пространства здесь творились удивительные вещи. Учитель физики, отвоевавший всю войну штурманом на бомбардировщике, в 1947–1948 годах, увидев, что парни интересуются авиацией, умудрился притащить для них списанный самолет По-2, а когда пришло время объяснить феномен радиации и рассказывать, как устроена атомная бомба, — сыскать в разрушенном войной городке для лаборатории физики чуть ли не радиоактивное оборудование; неудивительно, что находились подростки, которые, вместо того чтобы думать, как заработать на карманные расходы, все свободное время проводили в таких кружках.

Есть — по сути, это вставная микроповесть, жемчужина толкалинской коллекции — невероятно динамичная история о том, как четырнадцатилетний Гагарин с компанией ровесников, также представителей гжатского подросткового истеблишмента, совершает рейд в Москву на выставку трофейного вооружения. Денег на билеты у юношей нет — и они едут в столицу зайцами, сначала в поездном туалете, затем на крыше вагона, где их пытаются ограбить двое «блатных»; эффектным жестом в самый трудный момент Гагарин достает из-за пазухи припасенный кухонный тесак, и бандиты ретируются не солоно хлебавши. В Москве юные джентльмены попадают в Политехнический музей, потом на выставку трофеев, затем — опять же благодаря ловкости Гагарина — они хватают в троллейбусе вора и сдают его в милицию.
«Юркина реакция была на высоте. Гагарин в один прием выполнил подсечку и свалил карманника. Приемом самбо стал заворачивать руки вора за спину, сидя у него на спине. Видно, старший брат-фронтовик Валентин научил Юрку драться. Стоявшие рядом мужики опомнились и помогли удержать карманника на полу. Вскоре „очухались“ и другие пассажиры и стали действовать. Нашлась бельевая веревка и руки вору завязали на спине. Подоспел водитель троллейбуса, а двое мужчин согласились препроводить вора до милиции.
— Сами справимся, — сказал Гагарин, — знаем, куда вести» (10).

Для беллетриста особенный интерес представляет немец Альберт по прозвищу Черт, фамильный кошмар Гагариных, живодер и изверг. Без каких-либо усилий можно представить себе роман, написанный от его имени: 12 апреля 1961 года, ГДР, он узнает по радио, что русские запустили в космос человека, который родился в деревне Клушино, — и начинает вспоминать, что во время войны простоял несколько месяцев как раз в этой деревне, где все это время его изводил восьмилетний мальчишка; наверняка Альбертова версия событий чем-то отличалась бы от версии его контрагентов, Гагариных. Мы не можем сказать со стопроцентной уверенностью, была ли оккупация для Гагарина психической травмой и правда ли, что он решил стать летчиком, чтобы отомстить немцам, — в тот момент, когда увидел подбитый советский самолет. Именно такую версию событий навязывала советская пропаганда — и, надо сказать, у нас мало резонов отвергнуть ее.

Также про Гагарина непременно сообщают, что он родился в крестьянской семье — что правда, однако, как всегда, важны еще и нюансы. Судя по всему, это была не вполне обычная крестьянская семья. Дело в том, что мать Юрия, Анна Тимофеевна, провела молодость в Петербурге — и в деревню именно что возвращалась, обладая новым опытом, с новой культурой и уже с не вполне деревенскими представлениями о жизни. Она всю жизнь занималась свиньями, огородом и стряпней, родила четверых детей, однако все, кто был знаком с ней, уверены, что она не была неотесанной деревенщиной и, как только появлялась возможность, читала и пыталась учиться. Соответственно, и сам Гагарин, при всем своем идеально пролетарском происхождении (мать — доярка, отец — плотник), провел детство вовсе не в культурном вакууме.

Гагарин — «такой простой на вид» — был невероятно сложным продуктом кооперации миллионов воль и миллионов знаний, которые таинственным образом вступили в творческое и производственное взаимодействие; его биография — это миллионы биографий, сложившихся в одно целое; узнав об обстоятельствах его жизни, мы сможем многое понять о свойствах и амбициях, мечтах и надеждах целого народа, который, в силу каких-то причин, на протяжении некоторого времени вел себя в экономическом смысле иррационально, очевидно, в ущерб своим имущественным интересам; который стремился не к адам-смитовскому «богатству», благосостоянию, а к тому, чтобы выполнить некую более значительную миссию — сыграть ключевую роль в мировой истории и решить задачу преодоления смерти (9); ради этого они, миллионы воль, объединили свои усилия — и добились своего: произвели этот «простой карандаш». Гагарина.
Простой карандаш, которым были размечены контуры рисунка будущего — яркого, переливающегося всеми цветами радуги.
Простой карандаш, которым русские навсегда вписали себя в историю человечества.
Простой карандаш, который слишком быстро выскользнул из рук и улетел куда-то; безвозвратно.
И ничего в истории этого карандаша не было случайным.

У тех, кто знает про Чужого Летчика, очень хорошая доказательная база, однако справедливости ради надо сказать, что есть и альтернативные — и очень авторитетные — мнения. Степан Микоян, член аварийной комиссии, летчик-испытатель с огромным практическим опытом и, кроме того, автор специальных исследований на эту тему, проведенных в его летно-испытательном институте, уверен, что — даже если там правда был этот второй самолет — для МиГ-15 «попадание в струю не приводит к сваливанию в штопор, тем более если в струю попасть не вдоль нее, а под большим углом — тогда вообще ощущается лишь небольшая встряска» (14). Такому летчику, как Микоян, в этом смысле можно доверять; если не доверять Микояну — то кому можно? То же и с Белоцерковским: профессор, фундаментальный ученый, специалист именно по аэродинамике. С. Белоцерковский твердит, что спутная струя, то есть вихревой след от второго самолета, могла свалить гагаринско-серегинский самолет в штопор. Микоян упирается: столкновение было — но не с самолетом, а с метеорологическим шаром-зондом, там их много летало. «При скорости самолета 600 км/ч сила удара о такой груз составит более пяти тонн. Если контейнер шара ударил в самолет в районе кабины, то это могло привести к ее повреждению и нарушению герметизации, а также воздействовать на летчиков, даже причинить им ранения (надо сказать, что на месте падения самолета было найдено только около двух третей остекления фонаря кабины). Самолет мог войти в штопор либо от этого удара, либо из-за резкого отклонения рулей при попытке избежать столкновения, либо от того и другого. Возможно, вследствие удара летчики некоторое время не имели возможности управлять самолетом» (14).

Зачем и кто их навесил на гагаринский МиГ — об этом следовало бы написать отдельную книгу; версий предостаточно. Так или иначе, Серегин, который был испытателем этой модели, знал, что баки — это проблема и с ними нельзя вводить машину в искусственный штопор. Нельзя — но МиГ уже был в штопоре (именно в штопоре: «Если бы самолет беспорядочно падал, он бы затратил большее время, а если бы пикировал, то развил бы значительно большую скорость»(14)). Тем не менее Гагарин с Серегиным не сидели сложа руки, они пытались выйти из спирали — и вышли: смогли остановить вращение самолета, что и подтверждает угол, под которым срезаны верхушки берез: самолет не пикировал носом — тогда бы он срубил одно-два дерева, а срезал верхушки аж четырнадцати, потому что «шел на просадке — то есть они его выводили, и им не хватило всего 1,5–2 секунды, чтобы вывести самолет из этого положения» (15). 200–300 метров. Именно на эти 200–300 метров у них, по-видимому, еще и врал бортовой баровысотомер — еще одна книга про почему врал; то есть они думали, что у них есть еще эти 300 метров (и поэтому не катапультировались) — а их не было. Вообще, «ситуация эта была чрезвычайно скоротечной» (4): весь процесс — от последнего радиообмена Гагарина с землей до взрыва — занял менее минуты, секунд 55.

Эта версия очень внятно изложена космонавтом Шаталовым — однако, по сути, принадлежит С. Белоцерковскому и А. Леонову. Научный руководитель Гагарина в Академии Жуковского и Алексей-«Блондин»-Леонов рыскали по киржачским лесам еще в 1968-м — остались недовольны официальной отпиской — и годами мечтали заново разворошить дело. Когда в 1986-м начиналась горбачевская оттепель, бывшие преподаватель и студент добились-таки своего: пройдя пятьсот миллионов инстанций, они получили доступ к архивам и к двадцати девяти засекреченным томам, впервые увидев множество сведенных вместе документов — от карт погоды до материалов радиообмена. Из материалов стало ясно, что многие свидетели ерзали на стульях, очевидным образом стараясь не столько помочь найти причину странной гибели, сколько отвести от себя обвинение, хотя бы косвенное; кроме того, обнаружилось, что кое-какие документы фальсифицированы (Леонов говорит, что его показания были переписаны кем-то еще, а интервал в 1,5–2 секунды превратился в 15–20). Первая ревизионистская статья, за подписью обоих, была опубликована в 1987-м (8). В начале 1990-х, за подписью Белоцерковского, вышла «Гибель Гагарина. Факты и домыслы»; и какой бы убогой ни казалась эта тоненькая книжечка, напечатанная слепым шрифтом, по сути, это — библия для тех, кто заинтересован в установлении правды о 27 марта 1968 года.

Оставляя в покое американских гипнотизеров и инопланетян (хотя в целом эти версии тоже выглядят перспективно), сформулируем: причиной гибели Гагарина был некий сверхзвуковой самолет Су, взлетевший с соседнего, Раменского аэродрома и осуществлявший полет не в своей зоне. Не просто полет: этот второй самолет пролетел, снижаясь, с очень большой, примерно 1200 километров в час, скоростью очень близко — НАД Гагариным и Серегиным (7); от воздействия спутной (вихревой) волны они стукнулись головами о фонарь [66], разбили его, временно потеряли сознание; произошла разгерметизация кабины. Это действительно хорошая, стройная версия, объясняющая и отсутствие радиодоклада об аварийной ситуации, и отсутствие адреналина в крови — не успели даже испугаться, и отказ от катапультирования, и подозрительный, на фоне присутствия всего остального, недокомплект осколков фонаря. И главное — ясно, почему над всей этой историей сразу же опустилась завеса таинственности: ПВО проспала неконтролируемый летающий объект.

При этом, возможно, ближе всего к истине простая, житейская версия (6) случившегося: ошибка в пилотировании, недостаточная компетентность летчика Гагарина. Возможно, он просто был очень уставшим — и вообще в те месяцы, и именно в то утро в частности: есть сомнительное, противоречащее другим, но все же свидетельство, из которого явствует, что в ночь перед гибелью на отдых у него было три-четыре часа. Психологически, однако, версия об ошибке экипажа неприемлема: они просто шли на аэродром после уже выполненного задания, им было не до развлечений, они не могли уснуть по дороге. Вылет, из которого они возвращались, был формальностью, Гагарину надо было просто получить галочку — чтобы сразу же, через десять минут, пересесть из учебного самолета в боевой и наконец, после восьмилетнего перерыва, слетать по-настоящему, в одиночку. Да и, если они сами виноваты, зачем засекретили результаты расследования?

История с гибелью Гагарина — искусительная тема не то что даже для читателя, а скорее для автора детективных романов: консилиум из Стига Ларссона, Ф. Д. Джеймс и Дэна Брауна был бы очень кстати. Здесь есть ненадежные свидетели. Есть неопровержимые по сути — и сомнительные по происхождению — доказательства. Есть множество скрытых интересов, каждый из которых тянет на мотив убийства. Есть закрытый если не коллектив, то корпорация, которая заинтересована не в раскрытии правды, а в сохранении прав и привилегий своих членов. Есть Большой Сюжет — о якобы существовавшем противостоянии Гагарина и Партии, Гагарина и КГБ; сюжет, опирающийся на версию о том, что Гагарин, любимец Хрущева, протестовавший против из рук вон плохо организованного полета Комарова, стал при Брежневе кем-то вроде диссидента, который надоел генсеку до такой степени, что тот пытался убрать его с дороги [65]. Есть сведения о странных, вопиющих о символическом истолковании, поступках главного героя: например, известно, что в вечер перед смертью Гагарин точил ножи (4). Есть, наконец, фактор второго человека — возможно, следует расследовать покушение на жизнь не Гагарина, а Серегина, а сам Гагарин — лишь «коллатеральный ущерб», как сестра Лизавета в «Преступлении и наказании».

Гибель Гагарина вызвала колоссальный информационный и энергетический всплеск, «послесвечение» от которого наблюдается даже сегодня. Вы можете написать письмо в любую русскую газету и сообщить, что вам стала известна причина того, что произошло 27 марта 1968 года; ваше мнение напечатают — даже если вы придете к выводу, что все дело в колдовстве. Общее количество свидетельств о жизни Гагарина — и версий того, что произошло с ним за 12 минут этого злосчастного полета — сопоставимо. Одних описаний облачности в то утро хватило бы составителям сводок Гидрометцентра на год. «Катастрофа века», эта смерть вписывается сразу в две парадигмы — мучающее нацию происшествие, не получившее объяснения (у американцев это убийство Кеннеди, у англичан — смерть Дианы, у шведов — убийство Пальме, у поляков, похоже, — Качиньский), и ранняя гибель национальной иконы (Цой, Джеймс Дин, Че Гевара, Монро). Нация не просто пытается гальванизировать своего любимца, но и, косвенным образом, чувствует свою вину: «Почему не уберегли? Он ведь национальное достояние. Его надо было в золотое кресло посадить и не пускать никуда» (1).

«…Хоробров рассказывал наверх лысому конструктору:
— Когда наши будут начинать первый полет на Луну, то перед стартом, около ракеты будет, конечно, митинг. Экипаж ракеты возьмет на себя обязательство: экономить горючее, перекрыть в полете максимальную космическую скорость, не останавливать межпланетного корабля для ремонта в пути, а на Луне совершить посадку только на „хорошо“ и на „отлично“. Из трех членов экипажа один будет политрук. В пути он будет непрерывно вести среди пилота и штурмана массово-разъяснительную работу о пользе космических рейсов и требовать заметок в стенгазету.
Это услышал Прянчиков, который с полотенцем и мылом пробегал по комнате. Он балетным движением подскочил к Хороброву и, таинственно хмурясь, сказал:
— Илья Терентьич! Я могу вас успокоить. Будет не так.
— А как?
Прянчиков, как в детективном фильме, приложил палец к губам:
— Первыми на Луну полетят — американцы!
Залился колокольчатым детским смехом.
И убежал» (А. Солженицын «В круге первом») (35).

Многие упоминают о том, что Гагарин в конце жизни выглядит уставшим, измотанным, задерганным. «Рассказывают, что он ходил с глубоко надвинутой на лицо шляпой, чтобы не узнавали прохожие» (34). Его начинают раздражать журналисты — которые боялись упоминать о каких-либо аспектах космических полетов, связанных с риском, и поэтому превратили космонавтов в кретинов, от которых требуется всего лишь согласие за здорово живешь получить звезду Героя Советского Союза. То, что один из героев сгорел заживо, — кого это волнует, об этом ведь не трубят с утра до вечера, как об успешных запусках. Их, журналистов, не собирают ведь — как Каманин космонавтов — и не показывают останки: вот «что случилось с вашим товарищем, чтобы вы четко представляли себе, что может случиться с вами. Если после этого кто-то захочет уйти — отпустим» (6). Он проговаривается в интервью «Комсомолке» в мае 1967-го: «…ваши, может быть, чересчур бодрые репортажи о нашей работе способствовали тому, что космические полеты воспринимались некоторыми как заведомо счастливый и легкий путь к славе».

весной 1967-го космонавты передают Брежневу секретное письмо о недоработках планируемого к запуску корабля нового типа «Союз» — с целью предотвратить заведомо неудачный запуск; и эта подача также не была отыграна, и через несколько недель полет первого «Союза» с человеком на борту закончился катастрофой — там действительно были недоработки; космонавты не паниковали. Гагарин был дублером Комарова; то есть если бы Комаров, понимая, что, скорее всего, погибнет — а он это понимал (про обстоятельства того полета вообще следовало бы написать отдельную книгу; эта история слишком напоминает детектив, потому что запуск «Союза» можно квалифицировать как преднамеренное убийство), отказался лететь на верную смерть, то в ракету пришлось бы лезть Гагарину; именно он 23 апреля ехал с ним в автобусе, в скафандре, с чемоданом, экипированный по полной программе, он поднимался с Комаровым в лифте на верхнюю площадку фермы обслуживания и оставался у корабля до закрытия люка. Комаров мог помотать головой в любую минуту — однако стиснул зубы и полез внутрь; погиб — и Гагарин остался жив.

Осенью 1965-го Гагарин начинает готовиться к полету по программе космического корабля типа «Союз» — гораздо более сложного, чем «Востоки» и «Восходы». Осенью же слетавшие космонавты вместе с Каманиным подают Брежневу — напрямую, через голову командующего ВВС, маршала обороны и даже чересчур увлеченного автоматикой главного конструктора — челобитную, смысл которой в том, что: а) мало летаем;
б) государство, ссылаясь на то, что нет средств, не заказывает пилотируемые корабли, за весь 1965-й слетал один «Восход»; в) американцы за тот же период времени запустили уже два «Джеминая» и планируют еще два до конца года. То есть: мы отстаем; вы не на том экономите; скорее дайте денег. Затея ничем не кончилась — напрямую, из рук в руки, письмо передать не удалось, посреднические инстанции сочувствовали и обнадеживали — да-да, очень важно, будем обсуждать в ЦК; однако тем дело и кончилось. Каманин ворчит: «Никто даже не побеседовал с космонавтами по содержанию письма. Полнейшее равнодушие наших руководителей к космосу можно объяснить только растерянностью и боязнью разворошить серию наших провалов».

Наиболее продуманный план подготовки экспедиции на Луну — с конкретными экипажами, с программой тренировок — был принят лишь в начале 1966-го и рассчитан на два с половиной года. Луну предполагалось освоить в три приема. Сначала — облет (шесть — восемь кораблей, не одновременно, конечно). Затем — высадка лунохода, который должен был обследовать места прилунения корабля с космонавтами. Наконец, настоящее вторжение: корабль с людьми. Состав группы космонавтов, которых должны готовить по программе облета Луны, постоянно меняется; в нее обязательно хотели включить людей от ОКБ. Гагарин должен был стать командиром одного из экипажей.В 1968 году, за две недели до гибели Гагарина, была утверждена новая, «рассчитанная на 2,5 года программа подготовки космонавтов для экспедиции на Луну. Фактически уже с января этого года мы начали готовить по этой программе 18 космонавтов» (9). «По программе облета Луны конкретные экипажи проходили интенсивную подготовку. Выезжали даже в Сомали для визуального изучения созвездия Южный Крест и других особенностей небосвода Южного полушария, которые нельзя наблюдать в Москве» (26). Однако, даже если и так, все это по сути означало, что «первые полеты лунного корабля по орбите вокруг Земли могут состояться во второй половине» 1969 года, «а экспедиция на Луну — не раньше 1970–1971 годов» (9).

Есть сведения, что по изначальному проекту семьи космонавтов должны были жить на американский манер, в отдельных коттеджах; однако Гагарин — яркий штрих для исследователей его характера — убедил начальство и коллег, что лучше будет жить в большом многоквартирном доме: «Зачем коттеджи? Давайте жить все вместе. Ведь так веселей!» (8). И они зажили на манер Незнайки и его друзей — коммуной. Космонавтские дома — точнее, первую из будущих двух 11-этажных «башен» — стали строить в 1964-м; а в 1965-м Гагарины въехали в новую квартиру; на тот момент уже начали работать школа, магазин, ясли, детский сад, бассейн. Снабжение в городке было, по общему мнению, фантастическим: ананасы, сервелаты, икра, хороший алкоголь; в этом смысле здесь точно был микрокоммунизм. «Городок был закрытым, хорошо охранялся, поэтому двери в квартиры никогда не закрывались. И когда детей укладывали спать, все — и мужчины, и женщины — шли играть в хоккей. Брали форму, брали клюшки и ночью — другого свободного времени не было — играли. Если взрослые уезжали на государственный прием, то все дети оставались в одном доме под присмотром кого-нибудь из старших» (10)