Цитаты из книги Юрий Гагарин

Странно, конечно, что человек, который хлопает по плечу Че Гевару, трогает за коленку английскую королеву и целуется с Лоллобриджидой, у себя дома работает еще и кем-то вроде управдома. Странно; но если главная характеристика публичной жизни Гагарина в 1960-е — отсутствие трения, доступность всего, то что касается профессиональной сферы, тут все было наоборот; он был не сам по себе, но часть механизма, в котором было полно паразитных шестеренок, замедляющих движение, увеличивающих потери на трение и создающих ненужный перегрев; и проще было выполнять многие странные обязанности самому; проще для всех.

Кроме того, Гагарин выполняет функции фактического начальника не только своих товарищей-космонавтов, но и всего гарнизона: потенциальных космонавтов, их жен, обслуживающего персонала, охраны и т. д. Его возможности и претензии простирались довольно далеко: он мог издать распоряжение о запрете ношения на территории Звездного военной формы — и останавливать людей на улицах (их было немного, и все так или иначе знакомые) с замечаниями: «Я же давал команду, чтобы в летном обмундировании по городку не ходить» (5); мог затребовать снегоуборочную машину только для того, чтобы замести следы при краже автомобиля у только что купившего ее товарища («У летчиков принято разыгрывать друг друга. Юрий Алексеевич этой традиции остался верен» (5); мог, подвозя приятеля-космонавта с работающей в здешней медсанчасти женой, спросить строгим голосом — даже не его, а ее: почему, собственно, она опаздывает на работу?

Космонавты, однако, были прекрасно осведомлены о своих возможностях — и моментально взбунтовались против чересчур рьяно отнесшегося к своим обязанностям генерала. «Гагарин и Беляев подготовили и провели 21 февраля партийное собрание отряда космонавтов с докладом Гагарина „Роль коммунистов в соблюдении режима труда и отдыха космонавтов“» (9). Разбираться с «бунтом» космонавтов пришлось Каманину, который быстро уловил, что «главный заводила всей этой кутерьмы — Гагарин. Его обидело официальное отношение к нему Одинцова: если Карпов всегда советовался с Гагариным и часто уступал ему даже в принципиальных вопросах, то Одинцов решил держать в отношении с ним официальный тон. Гагарин утверждает, что ему трудно командовать отрядом (нет возможности установить постоянный контроль), и просит дать ему адъютанта отряда» (9).

Это очень существенная деталь: из обычного человека Гагарин превратился в «бестселлер» вовсе не на Красной площади и даже не во Внукове, когда шел докладывать Хрущеву по красной ковровой дорожке, а сразу же, лишь только коснулся земли; «социальная эпидемия», гагариномания началась непосредственно в поле. Она была стихийным, практически не срежиссированным явлением. Гагарин в том виде, в котором он просуществовал дальнейшие семь лет, не был продуктом советской пропаганды. Пропаганда лишь использовала тот факт, что там, в космосе, у Гагарина появилось некое магнетическое свойство: его словно опрыскали там «совершенными духами», вызывающими всеобщую любовь, — вроде тех, что изобрел персонаж романа «Парфюмер». Отныне каждый человек на Земле начинает ценить время, проведенное в обществе Гагарина, — притом что от него самого в ответ ничего не требуется. Гагарин становится кем-то вроде живого будды; с его стороны достаточно одного присутствия, улыбки, приветственного жеста. Он излучает нечто эдакое, «а certain je ne sais quoi»; возможно — раз уж мы все равно прибегли к макароническому стилю, семь бед, один ответ, — это как раз то, что называется «glamour of space».

У Гагарина перед глазами поплыла приборная доска, сознание кратковременно было потеряно. Сама форма спускаемого корабля — сфера не дает возможности осуществлять управляемый спуск с орбиты с малыми перегрузками. Сфера гонит перед собой огромную массу раскаленных газов, спускаемый аппарат идет на посадку в плазменном облаке, температура которого достигает 8–10 тысяч градусов. Связь со спускаемым аппаратом пропадает, внутри корабля слышится страшный гул и треск, корабль как будто несется по гигантским ухабам. Металлические части спускаемого аппарата плавятся и горят. Это зрелище не для слабонервных людей, даже для подготовленных к нему космонавтов (4). Скорость спуска замедляется, загорается транспарант с надписью «Приготовиться к катапультированию!». Гагарин успел только повернуть голову, как крышка люка спускаемого отсека отстрелилась, а вслед за нею катапульта выбросила из корабля кресло с ним (4).

Колебания шара все время продолжались по всем осям. К моменту достижения максимальных перегрузок я наблюдал все время Солнце. Оно попадало в кабину в отверстие иллюминатора люка № 1 или в правый иллюминатор. По «зайчикам» я мог определить примерно, как вращается корабль. К моменту максимальных перегрузок колебание корабля уменьшилось до ±15 градусов. К этому времени я чувствовал, что корабль идет с некоторым подрагиванием. В плотных слоях атмосферы он заметно тормозился. По моим ощущениям, перегрузка была за 10 ж. Был такой момент, примерно секунды две-три, когда у меня начали «расплываться» показания на приборах. В глазах стало немного сереть. Снова поднатужился, поднапрягся. Это помогло, всё как бы стало на свое место. Этот пик перегрузки был непродолжительным. Затем начался спад перегрузок. Они падали плавно, но более быстро, чем они нарастали (24).

…в самом полете возникла ситуация, едва не стоившая Королеву разрыва сердца. Информация о ходе полета поступала на обычные телетайпы, установленные в соседней с пусковой комнате бункера. И о том, что на борту корабля все нормально, говорили цифры «5» на лентах аппаратов по всем каналам. Так оно и было, пока вдруг (как это всегда бывает — страшно неожиданно!) по одному из каналов не выскочили «тройки» вместо «пятерок». А это уже означало не что-нибудь, а аварию ракеты-носителя!
Ясное дело, все присутствующие оцепенели от ужаса, не зная, как быть дальше. И тут в комнату ворвался, едва не сорвав металлическую дверь с петель, Королев, вид его был страшен: глаза сверкали, кулаки — сжаты, по щекам ходили желваки…Незнакомым, сиплым голосом он выдавил из себя сквозь зубы:
— В чем дело, я вас спрашиваю? Отказ двигателей?
Но что присутствующие могли ему ответить? Стояла гробовая тишина, все молчали. Лента с тихим шуршанием продолжала сползать с телетайпа, с бесконечной цепочкой «троек» посередине. Казалось: еще мгновение — и сердце Королева не выдержит. И тут оператор, не сводивший глаз с ленты, выкрикнул фальцетом:
— Канал восстановлен! Всё в норме…
Кулаки Королева разжались, и он в изнеможении опустился на стул… С ленты снова бежали успокоительные «пятерки»…

Том Вулф «Нужная вещь»:
…в пустынях Нью-Мексико, примерно в восьмидесяти милях к северу от Эль-Пасо и мексиканской границы, на военно-воздушной базе Холлоумэн, являвшейся частью ракетного комплекса «Белые пески», НАСА была организована колония шимпанзе для проекта «Меркурий». Этот факт не скрывали, но о нем мало кто знал (40).
Команда Байконура читала и обсуждала американские методы, сравнивая их со своими. Одна вещь озадачила их — впрочем, это была не столько озабоченность, сколько удивление: почему американские медики предпочли шимпанзе собакам в качестве дублеров людей? Общее мнение: «Они лучше выглядят на фотографиях». И Гагарин снова расхохотался (65).
С первых же дней пребывания в отряде мы внимательно следили за подготовкой американских астронавтов. Мы заочно знали каждого из семи отважных парней, отобранных для полетов на космических кораблях «Меркурий» (78).

Вчера был первый выпускной экзамен, да, именно выпускной, у к<���осмонав>тов. И кое-кто открылся с новой стороны. Последним отвечал Юрка. Он-то уж блеснул перед комиссией: обилие формул и формулировок, фундаментальное знание вопросов ошеломили даже инженеров. Ну еще бы — Юрка окончил индустриальный техникум с отличием! (14).
Константин Феоктистов:
Потом они <���будущие космонавты> сдавали экзамены. Уже тогда и на занятиях, и на экзаменах среди отобранных ребят был заметен молоденький старший лейтенант Юрий Гагарин. На экзаменах и зачетах набирал хорошие баллы, начальству нравился, особенно Н. П. Каманину. Отряд космонавтов тоже, кажется, воспринимал его как подходящего парня. Выделялся Гагарин внешним добродушием и обаянием. Был, что называется, мужичком себе на уме. Как-то на одной из лекций я произнес перед шестью отобранными для первых полетов парнями речь о том, что они ничего не знают и что для того, чтобы хоть в минимальной степени приблизиться к уровню работы, в которую они входят, им нужно не только пройти курс подготовки, но как минимум получить высшее образование. И вот в перерыве ко мне подходит Гагарин и, изображая простодушную любознательность и желание немедленно рыть землю, спрашивает совета, дескать, собирается он поступить в институт, но не знает, в какой лучше, «может быть, вы посоветуете?». Ну я, конечно, развесил уши и начал с пылом убеждать, что тут никакого сомнения и быть не может — МВТУ, и только МВТУ! А он поддакивал и соглашался. Потом я, конечно, понял, что к чему, но его наивное лукавство осталось в памяти чем-то симпатичным (75).

Полигон, 1960 год. Работаем для запуска человека в космос. Известно, что американцы форсируют свои «прыжки» на ракете. Сергею Павловичу это не нравится: «Что же, они „прыгнут“ и будут первыми?! Надо подумать и дать точное определение, что такое пилотируемый космический полет». Георгий Михайлович Гречко (будущий космонавт, а тогда молодой инженер, работавший в ОКБ Королева. — Л. Д.) реагирует быстро: «Пилотируемый космический полет — это такой полет в космосе, который совершали, совершают и будут совершать только русские!» (23).

Но самая страшная новость приходит к Королеву от члена-корреспондента АН Олега Газенко из Института медико-биологических проблем: тамошние светила зарождающейся космической медицины сообщили, что «полеты собак проходят с некоторыми сдвигами в их физиологическом состоянии!».
Королев, прочитав в полученном оттуда секретном отчете такое заключение, закатывает медикам дикую истерику:
— Что значит «некоторые»?! Я вас спрашиваю! Насколько именно: на один процент, наполовину или же у собак полностью слетает крыша, и они вместо того, чтобы лаять, начинают мяукать?! (59).
Всего в догагаринских полетах участвовали сорок восемь собак. Двадцать из них погибли (60).

Ю. Гагарин, В. Лебедев «Психология и космос»:
Во время опытов в сурдокамере космонавтам и испытателям давалась определенная программа деятельности, занимавшая 4 часа в сутки. В остальное время они были предоставлены самим себе. Но если первым космонавтам (Гагарину, Титову, Николаеву и Поповичу) разрешалось воспользоваться книгами, другие космонавты этого были лишены. В их распоряжении находились лишь набор цветных карандашей, бумага, деревянные чурбачки и нож (52).
Вдруг послышалась странная песня:
— Вот порвались шнурки…
На Земле включили телевизор…
Пора готовиться к записи…
Сколько мне дали электродов…
Один электрод с желтым шнурком…
Другой электрод с зеленым шнурком…
Третий с красным…
Голос у певца был такой, будто он пел в банку. А он продолжал:
— Скоро пора обе-е-дать…
На первое суп-пюре…
На второе плавленый сыр…
На третье плавленая колбаса!
— Ну уж это ты врешь, — засмеялась лаборантка из отдела питания.
— Ночью мне приснились беляши… — продолжалось пение.
Мне было непонятно все это, и Федор Дмитриевич просто объяснил:
— Иссякли впечатления в камере. Вот он и ищет новых впечатлений. Поет, как казах, обо всем, что видит… (47).

Запомнил Максимов одно из первых занятий. Он объяснял тогда устройство и укладку совершенно нового парашюта. Минут через 20 к нему подходит старший лейтенант Гагарин и просит самостоятельно уложить парашют на завтрашний прыжок. Следом за ним подходит старший лейтенант Леонов и тоже просит самостоятельно уложить парашют. Максимов рассердился: только что объяснил, а они уже все поняли. Позвал укладчика и сказал ему, чтобы он «погонял» этих двух храбрецов, а если не справятся, то назавтра отстранить их от прыжков. Через некоторое время укладчик доложил, что парашюты они уложили правильно (21).

11 января 1960 года в Министерстве обороны СССР вышла совершенно секретная директива ГШ ВВС № 321 141 «О формировании в/ч 26 266 и группы ВВС № 1». Так были зашифрованы будущий Центр подготовки космонавтов (ЦПК ВВС) и первый отряд космонавтов (6).
Весной в жизни молодых летчиков произошло событие чрезвычайной важности: 7 марта их принял сам главнокомандующий ВВС, Главный маршал авиации Константин Андреевич Вершинин. Надо быть молодым военным летчиком, который считает своего комэска наместником Бога на земле, чтобы понять, что это для них значило: беседовать с главкомом! Сидели, как зайчики, прижав ушки и поедая начальство глазами. Вершинин был ласков, приветлив, поздравил с новым назначением, пожелал успехов (10).
Николай Каманин:
…и об отважной шестерке космонавтов. Я познакомился с ними месяцев десять тому назад в кабинете Вершинина, когда Главком впервые принимал группу космонавтов (9).
Утром 11 марта <1960> Гагарины и Шонин улетали к новому месту службы, в Москву. Хотя Валя плохо переносила воздушные путешествия, но на этот раз и она согласилась на полет, понимая, что всякие опоздания для Юрия исключены. Столица встретила будущих покорителей космоса сдержанно, даже буднично, в спешке. Временно их разместили в небольшом двухэтажном особняке армейской спортивной базы на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. Первой, 10 марта, в нем поселилась семья Поповичей, Павел и Марина с дочкой Наташей (8).
Павел Попович:
Не было никаких удобств, стульев. Только солдатские койки. А на полу расстелены газеты с надписями: стол, стул, ногами не вставать. Позже генерал-лейтенанту Василию Яковлевичу Клокову, замполиту начальника Института авиационно-космической медицины, удалось убедить чиновников в Моссовете, что мы — будущие космонавты и нуждаемся в более достойном жилье, нежели полуразрушенные бараки. И нам выделили каждому по комнате (3). Гагарины получили маленькую комнатку на первом этаже, почти без мебели. Две кровати, стол, два стула, солдатская тумбочка, бывалый шкаф для одежды. Женатые, но бездетные, и холостяки разместились на втором этаже. Размещение получилось, как у новобранцев. Но всё же женщины и тут сказали свое веское слово. Вскоре на коммунальной кухне уже что-то варилось и жарилось для вечернего коллективного обеда… Так начала складываться «космическая команда» на Ленинградском проспекте в столице.

Первый самостоятельный полет — взлет, простой круг, посадка — Гагарин выполнил 1 июля. «Я вырулил самолет на линию старта, дал газ, поднял хвост машины, и она плавно оторвалась от земли. Меня охватило трудно передаваемое чувство небывалого восторга. Лечу! Лечу сам!» (13). Поскольку 1 июля совпало с советским праздником — Днем Воздушного флота, в лагерь явился Е. Иванов, корреспондент саратовской газеты с характерным названием «Молодой сталинец»; почему-то он обратил внимание именно на Гагарина — и стал первым журналистом, подробно описавшим того, кому суждено будет стать «символом идеала ЮНЕСКО и веры в человека»: «Юноша немного волнуется, но движения его четки и уверенны. Перед полетом он тщательно осматривает кабину, проверяет приборы и только после этого выводит свой Як-18 на линию исполнительного старта. Гагарин поднимает правую руку, спрашивая разрешение на взлет». Если верить преподавателю С. И. Сафронову, то выбрал журналист его сам: «Он не ходил в отличниках, и в то же время у него не было плохих оценок. Были ребята, которые летали лучше его, но он быстро их догонял. Корреспондентам молодежной газеты мы давали совсем другие кандидатуры, а они снимали и писали о Гагарине. Как вот это получается, не знаю. Он всегда чем-то притягивал. Он даже замечания выслушивал с радостью» (17).

Тем временем в Дубках — учебном лагере аэроклуба, куда уехал, вместо того чтобы сесть на поезд Саратов — Томск, Гагарин, оставшийся после защиты диплома без жилья (из общежития его уже выставили), — вовсю готовились выпустить курсантов в первый самостоятельный полет. «Началась активная подготовка к полетам. Она начиналась на земле. В специально оборудованных классах имелись макеты аэродрома, служб, самолетов, щиты с оборудованием зон полета. Здесь преподаватели и инструкторы отрабатывали детали полета, начиная с посадки в самолет и кончая приземлением и стоянкой. Казалось, чего проще — сесть в самолет, но и это оказалось для курсантов делом непростым» (4). «За каждым отделением звена закреплялся один самолет, летчик-инструктор и техник. За гагаринским отделением закрепили самолет Як-18» (6). Их наставниками в летном деле были летчик-инструктор Д. П. Мартьянов и техник С. Е. Фомин. Самолет был совсем новый, надежный и легкоуправляемый. Для обслуживания самолета техник привлек курсантов. На многих фотографиях, сделанных курсантом В. Калашниковым, Юра Гагарин изображен в тот момент, когда он обслуживает самолет. «Прежде чем подняться в воздух, — писал Ю. А. Гагарин, — мы основательно изучили самолет Як-18, немало потрудились на аэродроме. Нам пришлось мыть машины, таскать баллоны, работать под руководством инструкторов и техников. Возвращались с аэродрома усталые, пропахшие бензином и маслом, в комбинезонах, на которых темнели масляные пятна» (4).

Теоретически он мог поступить в Институт стали и сплавов: «в то время технические вузы принимали вне конкурса выпускников техникумов своего профиля (так называемые пять процентов) и присылали в техникумы соответствующие разнарядки» (24). И Гагарин пытался получить направление — обращался, во всяком случае, за рекомендациями в комитет комсомола. Однако то ли в этот год разнарядка не пришла, то ли томскому ремесленному училищу позарез нужен был мастер производственного обучения по литейному делу — но, так или иначе, ход в Институт стали и сплавов был для Гагарина заблокирован. Надо было либо спокойно собирать чемоданы и переезжать в Томск, либо уламывать директора выдать «свободный диплом», чтобы увернуться от распределения и поступить либо в институт, либо в училище гражданской авиации, либо как-то разыгрывать карту аэроклуба: окончить его, получить направление от военкомата и поступить в военное летное училище — с тем чтобы делать офицерскую карьеру. Это было простое, но далеко не идеальное решение — фактически оно означало самому явиться на призывной пункт с просьбой забрить тебя в солдаты — притом что с армией отношения у Гагарина на тот момент были улажены. В СИТе с 1953 года открылась — крайне редкая вещь для тогдашних техникумов — военная кафедра, студенты получали военную специальность «Эксплуатация И ремонт автомобилей и гусеничных машин» и, соответственно, отсрочку от призыва в армию (феноменальное везение: Тимофей Чугунов и Александр Петушков, которым 19 лет исполнилось чуть раньше, чем Гагарину, ушли служить; Гагарин подпадал под следующий призыв — но ровно в этот момент СИТ, обеспокоенный срывом «подготовки мастеров производственного обучения для ремесленных училищ» (19), открывает у себя военное отделение).

Двадцатого мая 1955 года Гагарин — чья голова превратилась в компьютер по расчету «плавильного, формовочного и стержневого отделений, заливки и выбивки, сушки для форм и стержней, землеприготовительного отделения, очистки и обрубки литья, склада шихты и земли, вспомогательных отделений» (4) — отдает на отзыв свой дипломный проект литейного цеха Г. Ф. Цукерману, консультанту, начальнику литейного цеха завода «Серп и Молот». В этот же день в аэроклубе вышел приказ о допуске курсантов-пилотов к учебным полетам на самолете Як-18. Гагарин допускается к полетам, которые должны начаться 30 мая на учебном аэродроме в Дубках. Туда должны выехать все курсанты, жить в палатках и готовить технику к полетам. Но 23 июня у него — защита диплома, и это мероприятие, перед которым надо все время общаться с научным руководителем и оппонентами. Как оказаться в двух местах одновременно? Мартьянов, инструктор, разрешает ему приезжать на аэродром — и учиться летать — когда ему удобно.
Синхронно Гагарин — раз уж 23 июня он все же защитился, получил диплом с отличием и вошел в пять процентов лучших выпускников СИТа за 1955 год — пробует совершить еще один радикальный маневр: поступить в Московский институт стали и сплавов.