Цитаты из книги Юрий Гагарин

Юрий Гагарин: Трудновато было порой в этой «одиночке». Тем более что, входя в нее, не знали, сколько времени придется пробыть наедине с самим собой, со своими мыслями. Несколько часов? День и ночь? Несколько суток? (42). — Юрий Гагарин в заточении любил поюморить, — вспоминает кандидат биологических наук Ирина Пономарева, работавшая когда-то лаборанткой в отделе отбора и подготовки Института авиационной и космической медицины. — Представляете? Вечер. И вдруг вместо кодового штатного сообщения Юра неожиданно четко докладывает: «Пройдено сорок миллионов километров! Приближаемся к планете Венера! Подготовить посадочную площадку! Лаборант, вы готовы?» В каком-то замешательстве я что-то ответила и тут же, спохватившись, отключила обратную связь, ругая себя за нарушение режима и условий эксперимента (53)

.

Был еще один стенд — оптокинетический раздражитель, в просторечии барабан — круглая такая палаточка, внутри кресло на неустойчивой опоре (на трех резиновых подушках, надутых воздухом), стенки внутри расчерчены наклонными черно-белыми полосами. Тебя сажают в кресло, дверь закрывают, и барабан начинает вращаться. Возникает иллюзия, что барабан стоит на месте, а вращаешься ты, и твоя задача сохранить равновесие — не качаться слишком сильно и тем более не упасть (вместе с креслом!). Испытания идут с записью физиологических функций, тренировки — без записи. Как любил говаривать Герман Титов, хочешь жить — умей вертеться! (23).

И все эти испытания ужасно противные. Но противнейшее из противных — вращение на кресле Барани (в просторечии «кориолис»). Это кресло изобрел Роберт Барани, выдающийся отоларинголог XIX века. С виду совершенно безобидно: небольшое такое кресло (скорее стул), только железное, покрашенное белой краской. И стоит не на четырех ножках на полу, а на одной массивной ноге, на которой и вращается. Сзади прикреплена штанга, за которую доктор вращает кресло. Тебя сажают в кресло, подлокотники «застегивают» железной рейкой (не вывалишься, если что) и — поехали! Исследование проводилось по такой схеме: минута вращения — минута отдыха, во время вращения испытуемый медленно опускает и поднимает голову, и в соответствии с теоремой Кориолиса от сложения поступательного и вращательного движений возникает кориолисово ускорение (которое и выводит тебя из строя). Нужно выдержать пятнадцать вращений, а тошнота возникает уже на пятом, да еще какая-то особенно противная. Невзирая на это, доктору, проводящему исследования, нужно отвечать, что чувствуешь себя хорошо. Эти исследования проводил отоларинголог Иван Иванович Брянов. Он очень жалел своих подопытных. До сих пор помню его негромкий ласковый голос с характерной интонацией: «Начали» — медленно опускаешь голову; «Начали» — поднимаешь. После восьмого вращения он говорил: «Полскотинки переехали», — и становилось легче, появлялась надежда, что доживешь. «Доживали» не все… А тот, кто доживал, не сразу обретал нормальное состояние тела и духа.

Для полета 1 мая (это был двадцать четвертый шпионский рейд У-2 над советской территорией) выбрали маршрут, уже опробованный в мае 1957 года. Из Пешавара (в Пакистане) У-2 направлялся в Тюра-Там. Отсюда путь лежал к Свердловску, точнее, к Челябинску-40 (комбинат «Маяк»), центру атомной промышленности. По дороге надлежало сфотографировать несколько военных аэродромов. Следующей и главной целью считался Плесецк. Там, по данным ЦРУ, сооружалась стартовая площадка межконтинентальной ракеты (напомню: два старта «семерки» в Плесецке заступили на боевое дежурство в декабре 1959 года, еще два предполагалось сдать в следующем, 1961 году). После Плесецка У-2 предстояло пролететь над Северодвинском, сфотографировать судоверфи, на которых строили атомные подводные лодки. Следующая цель — Североморск, главная база Северного флота. Оттуда уже рукой подать до Норвегии, до аэродрома в Бодо. Самолет пилотировал опытный пилот Фрэнсис Гарри Пауэрс, ему уже приходилось летать над Советским Союзом. Тогда все закончилось благополучно, он не сомневался, что и сейчас его миссия пройдет успешно (30).

1 мая 1960 года космонавты услышали о полете над территорией Советского Союза американского летчика-шпиона Пауэрса, которого сбили советской ракетой (21). Соединенные Штаты подозревали, что в районе Байконура Советы построили огромный ракетный полигон… Летом 1957 года самолеты-шпионы У-2 доставили первые высотные фотографии развивающегося космодрома… Летевший в мае 1960 года над советской территорией на самолете-шпионе У-2 Фрэнк Пауэрс был сбит во время попытки получить фотографии комплекса Байконур (30).

Космонавты вернулись с парашютных тренировок. Прошло буквально несколько дней, а на занятия, которые возобновились в здании Института авиационной медицины, приехал невысокий плотный человек лет пятидесяти (10).
По тому, как все забегали вокруг него, как «сопровождали», космонавты сразу поняли, что это большой начальник. Но почему он в штатском?! <���…> Расспрашивал мало, но очень внимательно разглядывал. Потом быстро уехал. «Это Королев!» — сказал вечером Карпов «по секрету». Так состоялась их первая встреча (10).
Полковник Кириллов:
Меня действительно поразила вся его фигура: мощная, сильная. Крупная голова, широкие надвисшие плечи, из-за чего руки казались длиннее обыкновенного. Слегка кривоватые ноги с узким тазом и почти шарообразная голова с залысинами, крючковатый нос. В общем, он бросался в глаза сразу, как говорят криминалисты, был создан из особых примет. Я подумал, черт побери, это — Король, самый настоящий Король (29). Не только по своей манере, но и внешне Королев походил на Жукова — <���…> — такой же невысокий, крепко сбитый, безжалостно-бескомпромиссный в достижении поставленной цели (30).

Никитин выделял еще Гагарина, Леонова и Шонина, но и у всех других за эти полтора месяца набралось несколько десятков прыжков разной сложности. Они уже освоились в небе и научились подчинять себе парашют, если попадали в критические ситуации. Так, Аникеев победил глубокий штопор, Заикин не испугался длительного затенения купола, Титов не сробел, когда у него не раскрылся основной парашют. Никитин оказался прав: ребята действительно сплотились в один дружный коллектив. Вчера еще незнакомые, там, в степи под Энгельсом, они объединились единым делом, открыли в себе естественное желание помогать друг другу, научились сопереживать, — подружились. Тогда космонавты не знали еще, что сам факт полета в космос очень скоро разделит их маленький мир и, даже оставаясь друзьями, они будут жить как бы в разных измерениях, не знали, что час этого раздела стремительно приближается (10).

Быковский, первый прошедший одиночество в барокамере, победительно похлопал себя по карману:
— Две сотни. Хватит на всех?
Наутро после потаенной пирушки Максимов наметанным взглядом окинул Юрия. Замотал головой: «Прыгать не разрешу». — «Макс! — взмолился тот. — Никитичу только не говори». — «Сказать не скажу. А будешь за это подбирать чехлы». Подбирать чехлы, которые срываются с парашютов гораздо раньше приземления и разносятся ветром в радиусе нескольких километров, дело долгое и хлопотное — останешься без ног. «Но зато хороший вентилятор мозгам», — ворчал Максимов (79).

Антонина Васильевна Булавина (бывшая старшая медсестра профилактория летников):
Звали мы их лунатиками, потому что у них был особый распорядок дня. Днем учились, ночью иногда отрабатывали высотные прыжки, спали не вовремя. Когда шли интенсивные полеты на аэродроме, они не прыгали (25).
Прыжки производились днем и ночью с самолетов Ан-2, Ли-2 и Ил-14 и с вертолета Ми-4 в/ч 62 648 на летное поле № 1 или полигон «Гурьяново». По информации директора Энгельсского музея дальней авиации С. А. Воронова, Гагарин был единственным из отряда, кто совершил ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров с самолета Ту-16 (25).

— Первые дни ребята ходили подавленные, чувствовалось: прыжки в их душах эйфории не вызывают, — вспоминал Максимов. — И Гагарин стал шутить реже. Поначалу он мне не понравился — раздражали его постоянные шуточки, подначки [22]. Я думал: посмотрим, как ты будешь хохмить в воздухе, когда прыжки начнутся. Последнюю свою шуточку он выдал еще до начала прыжков. Занятия проходили на парашютной вышке. Прыгать с нее — одно расстройство. По правилам прыгаешь солдатиком: сгибаешь ноги в коленях, отталкиваешься — и вниз. Но вся штука в том, что оттолкнуться нет сил. Юра по этому поводу рассказал юмористическую историю, услышанную от Сафронова — командира своего звена в Саратовском аэроклубе. Тот мальчишкой оказался однажды в Горьком в городском парке, куда пришел легендарный летчик Чкалов, гостивший у родственников. Дружок Сафронова, племянник Чкалова, тянул дядюшку на популярный в те годы аттракцион — парашютную вышку. Чкалову, видно, было неловко отказываться, и он вместе с подростками взобрался на площадку, подошел к перилам. Ребята смотрели на него, разинув рот, ждали, что первый летчик страны покажет класс. Чкалов же вместо этого оборачивается к ним и заявляет: «Ну что, братцы, вы тут попрыгайте, а я пока вниз пойду, пивка попью».
— Вот и я предлагаю последовать примеру Валерия Павловича, — с серьезной миной заявил Гагарин.
Тем не менее на следующий день он первым забрался на вышку (20).

Все космонавты знали, как воспользоваться парашютом в случае чего. Ю. А. Гагарин, например, имел до этого пять парашютных прыжков. Зачем им нужны еще прыжки? Но когда главный тренер познакомил их с программой парашютной подготовки, все летчики ахнули. Оказывается, это будут не просто парашютные прыжки, а настоящие парашютные полеты с различной высоты, при различном направлении и силе ветра, с посадками не только на землю, но и на воду… Будут прыжки с задержкой раскрытия парашюта от 10 до 50 секунд. Это же мастерская норма! Никто не собирался готовить их в мастера спорта СССР, но чтобы научиться скользить в воздухе, делать виражи, управлять парашютом, приземляться на выгодном участке земли, уметь держаться на воде, надо каждому получить звание инструктора парашютного спорта (21). Алексей Леонов:
В эти работы с парашютом мы вкладывали уже несколько другой смысл: а именно как тренировка человека к действиям в экстремальных условиях, вот как это нами толковалось (22).
Дело в том, что психологи (в особенности те, которые сами любят прыгать с парашютом) считают, что парашютная подготовка развивает многие необходимые космонавту качества — мужество, способность действовать в состоянии стресса и многие другие. Тренировались с трамплинов и двух вышек разной высоты. Парашютные рамки были закреплены на тросах — космонавт катился на них до самой земли, ноги вместе, носки чуть вогнуты.
— Бывало, орешь через электромегафон: ноги! Чтоб не болтал ими, а держал как надо (23).
Он <���инструктор Никитин> учил их приземляться и приводняться, приговаривая при этом вполне серьезно: «Желающих могу проинструктировать, как прилуняться и примарсиа-ниваться».

Историю с устроенной Гагарину «темной» подтвердил в личном интервью автору этой книги и В. С. Кислов, бывший в 1957 году замом старшего инженера авиационного полка, в котором служил Гагарин.
Этот эпизод, однако, не отбил у Гагарина охоты продолжать службу в армии; армия была структура, которая по разным параметрам соответствовала его характеру — и он пробыл внутри нее до самого конца жизни. «С детства я любил армию». В «Дороге в космос» есть несколько коробящих гражданского человека абзацев — где Гагарин несколько напоминает боевого робота.
«Мне не надо было привыкать к портянкам и сапогам, к шинели и гимнастерке. В казарме всегда было чисто, светло, тепло и красиво, все блестело — от бачков с водой до табуреток.
Я тоже становился солдатом, и мне по душе были и артельный уют взвода, и строй, и порядок, и рапорты в положении „смирно“, солдатские песни, и резкий протяжный голос дневального:
— Подъ-е-ом!
Нравились мне физическая зарядка, умывание холодной водой, заправка постелей и выходы из казармы в столовую на завтрак. За время службы в армии я не имел ни одного взыскания, строго соблюдал внутренний распорядок. Меня радовало, что всё в части происходит по расписанию, в точно установленное время: и работа, и еда, и отдых, и сон. Меня ни чуточки не тяготило, что это повторялось изо дня в день. В армии я привык жить и учиться по уставам. Уставы отвечали на все вопросы, связанные с жизнью, учебой и службой, ясно указывали, как служить, изучать военное дело, овладевать оружием и боевой техникой, повседневно повышать политическую сознательность. Как только мне удавалось выкроить свободную минуту, я заглядывал в устав. Он стал законом моей жизни» (1).

Гагарин узнал, можно ли призваться таким образом, чтобы его — как обладателя диплома аэроклуба: налет 42 с половиной часа, 81 самостоятельный вылет, вся теория и практика на «отлично» — направили не абы куда, а в военно-летное училище. Оказалось — можно. «Октябрьский райвоенкомат сделал запрос в 1-е Чкаловское авиационное училище имени К. Е. Ворошилова на нескольких выпускников Саратовского аэроклуба, в том числе и на Юрия Алексеевича Гагарина. Вызов пришлось долго ждать. Там тоже шли затяжные дожди, и очередной выпуск задерживался. Наконец, 17 октября, пришел вызов» (4). Саратовская — да и, похоже, металлургическая — эпопея заканчивалась. С одной стороны, получалось, что он потерял семь лет, изучая профессию, которая ему не пригодилась. С другой — по ходу ему удалось найти нечто более перспективное, такое, ради чего можно было запрыгнуть в поезд, идущий в противоположном направлении. Директор СИТа написал на папке «Личного дела» Гагарина «Призван в ряды Советской Армии» (4), а сотрудники Октябрьского райвоенкомата сделали в личном деле Ю. А. Гагарина запись: «Призван на действительную воинскую службу и по его просьбе направлен для поступления в военное авиационное училище летчиков» (3).

Директор А. Коваль, принявший их в кабинете, где «за стеклами шкафов были круглые манометры, квадратные амперметры, стеклянная электрофорная машина и собрания сочинений Ленина и Сталина» (1), предложил отличникам, имевшим право быть зачисленными без экзаменов, в качестве теста отлить — вы не поверите — опять решетки, чугунные ажурные решетки, на этот раз для ГПКиО (Парка культуры и отдыха). Преподаватели и мастера «искренне удивлялись, глядя на Гагарина: маленький, сноровистый и сильный, с отлитыми решетками челноком сновал» (19). «Ограда с этими решетками и поныне стоит в Саратове» (19). Но где конкретно в Саратове? И интересовался ли Гагарин, куда деваются утки, когда пруд в парке замерзает? Вряд ли кто-нибудь сможет ответить на эти вопросы.

Свидетельства о двух люберецких годах в жизни Гагарина скудны и неразнообразны. Нам не известен ни один мемуарист, который сообщил бы об этом периоде что-нибудь не то что пикантное, а хотя бы не слишком пресное. Фактическим монополистом в этой сфере является один человек, Тимофей Андреевич Чугунов, который учился с Гагариным в одной группе и в Люберцах, и в Саратове (правда, в Саратове всего год: его забрали в армию). Как и Гагарин, этот достойный джентльмен был в оккупации, поступил в «ремесло» после 6-го класса — и затем доучивался (опять же с другом Юрой) за 7-й класс в вечерней школе. Он автор расплывчато озаглавленных мемуаров «С юности на всю жизнь». И тогда как все остальные их одногруппники по ремесленному либо умерли, либо используют технологию «стелс» [12] и никак не проявляются на радарах, Тимофей Андреевич, напротив, жив, здравствует и не делает вид, что автор книги о его однокашнике для серии «ЖЗЛ» — всего лишь еще одно докучливое насекомое, бьющееся к нему в окно.

Мы склонны воспринимать Гагарина как крайне застенчивого — в характерной советской манере: несветского, неартистичного, увальнеподобного — молодого человека, который, когда его целует Джина Лоллобриджида, держит руки по швам и подставляет ей щеку, не делая ни малейших попыток самому прикоснуться к ней губами; образ этот, судя по всему, совершенно не соответствует действительности; Гагарин имел большой опыт публичного флирта, вовсе не чувствовал себя в такого рода ситуациях «некомфортно» или «скованно» — просто, по-видимому, понимал правила игры и знал, что советскому офицеру лучше вести себя на публике не так, как рок-звезде.