Цитаты из книги Mõrv ei ole lapsemäng

«Прекрасное пленяет навсегда», — однажды написал поэт Китс. Во всяком случае, так мне сказала Даффи. Нет ни тени сомнения, что Китс написал эти слова, созерцая аппарат Киппа — устройство, используемое для получения газа в результате химической реакции.

:D

Чего она хотела на самом деле, так это лучше видеть Дитера. Слишком тщеславная, чтобы носить очки, Фели, вероятно, видела картинку с похоронами Руперта не более чем в виде размытого пятна. Какой смысл в восхищении страстного обожателя, если ты его не видишь?

И хотя они еще даже не знакомы, мне также нравится мысль о том, что однажды сержант Грейвс женится на моей мерзкой сестрице Офелии и увезет ее в увитый виноградом домик достаточно далеко от Букшоу, а я бы под настроение заезжала в гости поболтать об убийствах.

Дорогой старый папуля! Я бы обняла его, и, если бы каждый из нас был не тем, кем был, думаю, это могло случиться.

Мы ходили вокруг хвоста «Кати» — так назывался наш самолет, — когда вдруг один из нас, думаю, наверное, это был Вольфганг… а может, и я… сказал: «Как думаешь, цветет сейчас вереск в Хауорте?» Вот так просто. За пару секунд кости, как говорил Юлий Цезарь, были брошены.

Отец хотел, чтобы у него был сын, летающий на истребителе, сын, чье имя будет в заголовках всех газет, а не сын, грезящий, уткнувшись носом в книжку — особенно в английскую!

Он помолчал, чтобы его слова возымели эффект, страстно переводя взгляд с одной из нас на вторую и на третью, и тогда я с внезапным потрясением поняла, что в Фели, Даффи и мне, как Дитер воображает, он нашел своих Бронте и в Букшоу — свою холодную каменную башню. Мы были его Шарлотта, Эмили и Энн! И вот мы сидели, все три, уронив челюсти до пола.

Я хотела поинтересоваться, на каком отдаленном острове находится ее храм, чтобы я могла прийти туда поклоняться ей, но я остановилась на том, что шаркнула ногами и пробормотала: — Приятно познакомиться, миссис Хьюитт. Надеюсь, вам и инспектору понравится спектакль.

Я представляла себе бобины в магнитофоне Руперта, крутящиеся за сценой, звуки мелодии собираются с помощью магнетизма из субатомного мира окиси железа. Поскольку с того времени, когда Моцарт впервые услышал их в своей голове, прошло почти двести лет, казалось в некотором роде соответствующим, что звуки симфонического оркестра хранятся в не более чем частицах ржавчины.

На полпути через лужайку я остановилась и оглянулась. Доггер снова раскрыл зонт и сидел под ним с прямой спиной, словно Мэри Поппинс, улыбаясь летней луне.

Я буду вечно благодарна дядюшке Тару, который перед смертью в 1928 году оформил пожизненную подписку на «Химические выдержки и труды», которые, поскольку редакторов не проинформировали о его смерти, до сих пор регулярно прибывали каждый месяц на стол в вестибюле Букшоу.

Ужин мы как-то пережили, со стола было убрано. Мы сидели вокруг в ожидании, пока кто-то придумает предлог, благодаря которому мы сможем разойтись каждый по своим делам <...> — И как нынче Лондон, Лисси? — поинтересовался отец. Поскольку едва ли не каждые две недели он ездил туда на очередную выставку марок, он точно знал, как нынче Лондон.

Во время войны Кларенс управлял гигантскими аэропланами «Сандерленд», бесконечно патрулируя обширную Атлантику в поисках немецких подводных лодок, и, когда мы практически летели между теснящимися изгородями, он, кажется, все еще представлял, что управляет одним из этих бегемотов. В любой момент, думала я, он может наклонить руль на себя, и мы поднимемся в воздух. Возможно, на пути в летнее небо мы даже заметим Харриет.

Запечатанные рты спасают корабли.

Треволнения прошлой ночи исчерпали силы у всех, и они, предполагаю, все еще храпят в своих комнатах, словно стая выздоравливающих вампиров.

«Клещ, — она однажды проинформировала меня, когда я поинтересовалась их именами, — потому что у него есть клещи. А Сорока болтает без умолку». Сорока шла прямо ко мне, уже приступив к кошачьей беседе. — Вы идите вперед, — сказала я. — Я приду на поле через несколько минут. Я взяла Сороку на руки. — Как поживает наша хорошенькая киска? — заворковала я, уголком глаза наблюдая, поверил ли мне кто-нибудь. Я знала, что кошка не поверила, она сразу же начала изворачиваться.

В отдалении к реке спускалось поле Джубили — аккуратно разворачивающийся ковер изо льна настолько интенсивного цвета электрик, что Ван Гог разрыдался бы при виде его.

Хотя небо на востоке уже окрасилось золотом, солнце еще не взошло, когда я понеслась по дороге в Бишоп-Лейси. Шины «Глэдис» жужжали деловито и язвительно, как бывает, когда она особенно довольна.

Среди множества слов, приходивших на ум, чтобы описать Синтию Ричардсон, «молодчины» не было, зато было «великанша-людоедка». В конце концов, это Синтия однажды поймала меня, когда я на цыпочках балансировала на алтаре Святого Танкреда, чтобы с помощью отцовской опасной бритвы соскрести образец кобальтовой сини со средневекового витражного стекла.

Благодаря почти неощутимым паузам в конце каждой строки и своеобразным жестам длинными белыми пальцами, с помощью которых он демонстрировал оттенки значений, я поняла слова. Каждое из них. Как будто их всосало в мои поры осмосом, они захлестнули меня, и я поняла эти горькие слова старика, обращенные к юной любви.