Цитаты из книги Ни Ева, ни Адам

Каждый раз, когда меня озадачивала какая-нибудь мелочь, я поднимала руку. Учителя хватались за сердце, видя мою устремленную вверх пятерню. Я думала, они молчат, чтобы дать мне возможность задать вопрос, и смело спрашивала, а ответ получала на редкость скупой. Так продолжалось какое-то время, пока один из учителей, заметив мою руку, не заорал на меня в дикой злобе: — Хватит! Я онемела, а остальные пристально на меня посмотрели. После занятия я подошла к преподавателю извиниться — главным образом, чтобы узнать, чем провинилась. — Сэнсэю не задают вопросов, — выговорил он мне. — А как же, если непонятно? — Должно быть понятно! Тут-то мне стало ясно, почему в Японии так плохо дело с иностранными языками.

[О туристах с фотоаппаратами]

"Он был нетипичным японцем. Например, он много путешествовал, но в одиночестве и без фотоаппарата. - Я никому об этом не говорю. Если бы родители узнали, что я езжу один, они бы забеспокоились. - Им кажется, что это опасно? - Нет, они решили бы, что у меня не все в порядке с головой. У нас путешествовать в одиночку считается признаком психического расстройства. В японском языке слово "один" несет оттенок сиротства, одиночества… - Почему твои соотечественники так дружно сбиваются в кучу за границей? - Им нравится смотреть на людей, непохожих на них самих, и в то же время чувствовать себя среди своих. - А потребность все время фотографировать? - Не знаю. Меня это раздражает, тем более, что все делают совершенно одинаковые снимки. Может, хотят доказать себе, что им это не приснилось".

Я очень привязалась к нему. Влюбленному такое не скажешь. А жаль. Для меня привязаться к кому-то – это немало.

Я была счастлива с ним.

Всегда радовалась, когда его видела. Он был мне дорог, я испытывала к нему огромную нежность. Когда он уходил, я по нему не скучала. Такова была формула моего отношения к нему, и наша история казалась мне чудесной.

Поэтому я боялась объяснений, требующих ответа или, хуже того, взаимности. Лгать в такой ситуации – пытка. Но выяснилось, что мои страхи напрасны. От меня Ринри хотел только одного – чтобы я его слушала. Как это правильно! Слушать кого-то – великая вещь. И я воодушевленно слушала.

- В пять лет я, как все дети, сдавали экзамен, чтобы поступить в одну из лучших школ. Если бы я прошел, то потом мог бы поступить в лучший университет. В пять лет я уже это знал. Но я не прошел. Он весь дрожал. - Родители ничего мне не сказали. Они были огорчены и разочарованы. Мой отец в пять лет сдал экзамен успешно. Я еле дождался ночи и залился слезами.

Тут он разрыдался. Я обняла его - все его тело словно свело судорогой от безутешного горя. Мне рассказывали об этих кошмарных японских отборах, которые проходят совсем маленькие дети, уже отлично понимающие, сколь высоки ставки. - В пять лет я узнал, что я недостаточно умный. - Неправда. В пять лет ты узнал, что тебя не приняли.

Он долго плакал, потом уснул. А я встала и пошла посмотреть на город, где каждый год тысячи пятилетних детей узнают, что их жизнь загублена. Они знали, что станут в лучшем случае индустриальным мясом. И люди еще удивляются, что среди японских подростков столько самоубийств.

- Это же Дюрас! Ее прелесть в том, что, читая, ты нечто чувствуешь, хотя и не всегда понимаешь.

- Я лично ничего не почувствовал.

- Почувствовал. Ты рассердился.

- Она именно этого добивалась?

- Дюрас устраивает и такая реакция. Вполне, кстати, естественная. Когда дочитываешь книги Дюрас, испытываешь ощущение фрустрации. Это как расследование, которое вдруг закрывается, хотя толком так ничего и не выяснилось. Ты лишь увидел нечто сквозь матовое стекло. Выходишь из-за стола голодным.

- Я голодный.