Цитаты из книги Ни Ева, ни Адам

Когда приступ паранойи прошел, я поняла, что студенчество — единственный период, когда японцы могут позволить себе роскошь разбазаривать свои дни. Их школьная жизнь была подчинена такому строгому распорядку, включая досуг, а рабочая жизнь будет заключена в такие жесткие дисциплинарные рамки, что оазис университетских лет целенаправленно отдается туманному растворению во времени, блаженной неопределенности или даже попросту ничему вообще.

Известно, что бич званых обедов и ужинов — докучливая необходимость разговаривать.

— Ты хочешь сказать, что если прочесть эту книжку в Хиросиме, то все будет понятно? — Конечно! — Бред. Незачем ехать в Венецию, чтобы понять «Смерть в Венеции», или в Парму, чтобы понять «Пармскую обитель». — Маргерит Дюрас не как все, это писательница особенная, — возразила я, твердо веря в то, что говорю.

Я его понимала. Бастионы консерватизма у каждого свои, это непостижимо на уровне рассудка.

Можно ли устоять перед словом "туда", если это нечто неведомое? Конечно нет.

Считается, что каждый обитатель японских островов должен хоть раз в жизни подняться на гору Фудзи, иначе он просто не заслуживает высокого звания японца. И это вам не бюрократическая формальность - тут надо подняться на 3776 метров над уровнем моря, причем за один день, потому что только у подножия и на вершине есть места для ночевки.

Quel nom de ville arrivait à la cheville de Las Vegas?

On ne dira jamais assez combien je me suis dévouée pour la littérature française.

Dans notre langue, le mot « seul » contient une idée de désespoir.

S'éprend-on de ceux pour qui l'on a du goût? Impensable. On tombe amoureux de ceux que l'on ne supporte pas, de ceux qui représentent un danger insoutenable

L'amour est un élan si français que d'aucuns y ont vu une invention nationale

Я переживала приключения памяти такой невероятной глубины, что не стоило и надеяться с кем-то его разделить.

Стоял полдень – в природе и у меня в душе. Я шла наверх, радуясь, что идти еще так далеко. Первые полторы тысячи метров были самыми трудными: приходилось идти по рыхлой лаве, в которой вязли кроссовки. Как говорится, надо было очень хотеть. Хотели все. Вид стариков, вереницей поднимавшихся по склону, внушал невольное почтение.

– Завтра я повезу тебя в горы, – сообщил мне Ринри по телефону. – Надень походную обувь.

– Может, не стоит? – сказала я.

– Почему? Ты не любишь горы?

– Я обожаю горы.

– Тогда все, решено, – отрезал он, равнодушный к парадоксам моей натуры.

Положив трубку, я почувствовала, что меня лихорадит: горы всех стран мира, и уж тем более японские, притягивали меня с пугающей силой. Я знала, однако, что затея эта рискованная – после полутора тысяч метров в меня вселяется кто-то другой.

Я приготовила себе пол-литра очень крепкого чая и выпила, глядя через стеклянную стену на военные корпуса в Итигая. Ни малейшего желания совершить харакири нынче утром я не испытывала. Зато желание писать достигло феноменальной силы. Такой тектонической мощи здесь еще не видали – Токио, трепещи.

Из этого вернисажа я вынесла урок, который, естественно, никогда мне не пригодится: если я когда-нибудь стану художником – талантливым или бездарным, неважно, – то обязательно буду выставляться в Японии. Японская публика – лучшая в мире, и к тому же покупает картины.

La jeunesse ne manquait pas à Tokyo, en 1989.