Кассандра

Из-за политики не плачут. Слезы затуманивают сознание.

Когда я отшатнулась от ее взгляда и снова скорчилась на своем месте возле скулящего Агамемнона, я спросила саму себя, из какого же прочного материала свиты веревки, привязывающие нас к жизни.

Таблички писцов, твердеющие в пламени Трои, сохранят для будущего дворцовые счета, записи об урожае, кувшинах и оружии, о пленных. Но для боли, счастья и любви нет знаков. По-моему, это особенно больно.

...любовь, если она внезапно вступает в игру, может помешать всем правилам...

Я извлекала из всего, что видела, страсть, не надежду, нет, и продолжала жить, чтобы видеть.

Глубже, чем любым иным чувством, глубже даже, чем страхом, я пропитана, отравлена равнодушием бессмертных к нам, смертным. Напрасно тщимся мы смягчить их ледяную холодность нашей невеликой теплотой. Напрасно пытаемся мы бежать от их насилия — это я знаю давно.

Я думала, взрослая жизнь состоит из этой игры: терять самое себя.

То, что признается официальным, становится реальным.

Война, ведущаяся из-за призрака, может окончиться только поражением.

Что я называю «живым»? Не пугаться трудного, менять свое представление о себе самом — вот что я называю «живым».

Впрочем, слова «убить» и «зарезать» неизвестны ни убийцам, ни мясникам.

Теперь я поняла, как распорядился мною бог. Ты будешь говорить правду, но никто не будет тебе верить.

Крушение наступило быстро. Конец этой войны стоил ее начала: постыдный обман. И мои троянцы верили тому, что видели, но не тому, что знали: верили, что греки отступят! Чудище, оставленное греками под стеной, все жрецы Афины, которой было, вероятно, посвящено оно, не раздумывая долго, осмелились назвать конем.

Война, не способная двигаться, лежала тяжело и устало, как раненый дракон, над нашим городом. Следующее его движение должно нас раздавить. Неожиданно, в то или другое мгновение, могло закатиться наше солнце. Любовно и тщательно следили мы за его движением во все наши дни, которые были уже сочтены.

Обитаемый мир, насколько мы его знали, все страшней, все быстрей оборачивался против нас.

Мою руку выпустила седая, с запавшими щеками старуха — Гекуба. Жалко стонущий куль в углу — Андромаха. Поликсена, острая и стремительная, как меч. И лишившийся царства, больной старик Приам.

Темная Троя замерла в мертвой тишине.

Первой рухнула надежда, вторым — страх. Надежда меня уже покинула, страх я еще знаю. Но один только страх не удержит богов, они тщеславны, они требуют, чтобы их любили, лишившись надежды, мы перестаем их любить. Тогда-то и начало меняться мое лицо.

Внутри меня сидел зверь, он терзал меня и заставлял метаться, позднее я нашла ему имя: паника. Только в храме находила я покой. Только в храме.

...я была знакома всем, все твердо знали, кем я была — пророчицей и толковательницей снов, одним из установлений государства. Когда неясное будущее и собственная беспомощность подавляли людей, они шли ко мне... Вся Троя видела сны, вся Троя пересказывала их мне.

В один прекрасный день Гелен провозгласил, что Гектору суждено прославить Трою в веках.

Мой брат Гелен и жрец Посейдона Лаокоон, достойный человек, были любимейшими толкователями оракула...