Кассандра

наша близость покоится, как часто между мужчинами и женщинами, на том, что я его знаю, а он меня нет.

Много позднее мне пришло в голову, что способность человека переносить боль рассказывает о его будущем больше, чем многие другие знаки, мне известные.

Трудно передать словами, по каким знакам мы безошибочно узнаем, когда нельзя больше думать о каком-либо событии.

привыкнув быть исключением, я не хотела, чтобы меня подгоняли под одну мерку с другими.

Глубже, чем любым иным чувством, глубже даже, чем страхом, я пропитана, отравлена равнодушием бессмертных к нам, смертным.

Так как мы не знали, чего мы хотим, мы не дали себе труда доискаться до истинных целей греков.

все отступились от меня — неизбежный жребий тех, кто сам от себя отступился.

слова «убить» и «зарезать» неизвестны ни убийцам, ни мясникам.

В полной невинности, с чистой совестью мы подготавливали войну. Первый ее признак: мы равнялись по врагу. Зачем нам это было нужно?

Я увидела, как официальное сообщение становится правдой. И Приам обрел новый титул: «наш могучий царь». Позднее, когда все безнадежней становилась война, мы должны были называть его «нашим всемогущим царем».

Почему могущественнее всех оказываются в нас именно желания, покоящиеся на заблуждениях?

зверства, творимые людьми, не имеют предела, мы, люди, способны перерывать человеческие кишки и раздавливать черепа в поисках самой болезненной точки.

я сама научилась молчать — полезное оружие.

Не квиталась ли я с ними, несгибаемо говоря им только правду, за обиды, которые наносили мне они?

он научил меня думать невероятное: мир и после нашего заката будет продолжать свой путь.

А ведь они не знают, как жить. Что это и есть подлинное несчастье, что это и есть смертельная опасность, я постигла не сразу.

Все мужчины, поглощенные лишь своим «я», — дети.

Продолжают ли жить мысли, однажды жившие, в ком-то другом?

Бывает боль, которая больше не причиняет боли, потому что она все.

Как иначе увеличить свои удовольствия, как не создавая для них трагический фон.