Криваві землі

Большой террор был третьей советской революцией. Если большевистская революция принесла изменение политического режима после 1917 года, то Большой террор 1937–1938 годов включал в себя революцию сознания. Сталин воплотил в жизнь свою теорию о том, что с врага можно сорвать маску только через допрос. Его небылицы об иностранных агентах и внутренних заговорщиках рассказывали в пыточных камерах и записывали в протоколы допросов. Если и можно сказать, что советские граждане принимали участие в высокой политике конца 1930-х годов, то только лишь как инструмент нарратива. Чтобы большая история Сталина продолжала жить, их собственные истории должны были закончиться... Советский социализм стал тиранией, при которой власть тирана демонстрировалась через призму мастерства его придворной политики.

Его (Большого террора) сущность составляли «кулацкие» и национальные операции. Из 681 692 казней за политические преступления в 1937-м и 1938 годах на «кулацкие» и национальные операции приходилось 625 483 смертные казни; на них же приходилось более девяти десятых смертных приговоров и три четверти приговоров к ссылке в ГУЛАГ.
Таким образом, Большой террор состоял преимущественно из «кулацкой операции», больнее всего ударившей по Советской Украине, а также серии национальных операций, самой главной из которых была «польская операция», в ходе которой снова больше всего пострадала Советская Украина. Из 682 692 задокументированных смертных приговоров в ходе Большого террора 123 421 были приведены в исполнение в Советской Украине, причем эта цифра не включает в себя советских украинцев, расстрелянных в ГУЛАГе. Украина как Советская республика была чрезмерно широко представлена в Советском Союзе, а поляки были чрезмерно широко представлены в Советской Украине.

В отличие от Японии и Польши, Германия действительно помышляла об агрессивной войне против Советского государства. В сентябре 1936 года Гитлер дал знать своему кабинету, что главная цель его внешней политики – уничтожение Советского Союза. Он говорил: «Суть и цель большевизма – уничтожение тех слоев человечества, которые до сих пор держали лидерство, и замена их мировым еврейством». Германия, по мнению Гитлера, должна быть готова к войне в ближайшие четыре года. Таким образом, Герман Геринг в 1936 году был назначен уполномоченным по «четырехлетнему плану», который должен был подготовить общественный и частный сектор к наступательной войне. Гитлер представлял собой реальную угрозу для Советского Союза, но Сталин, казалось, не оставлял надежды, что советско-германские отношения можно исправить. Возможно, по этой причине репрессии против советских немцев были не такими жестокими по сравнению с репрессиями против советских поляков. В ходе «немецкой операции» были расстреляны 41 989 человек, большинство из которых немцами не являлись.

В 1937 году непосредственной угрозой казалась Япония. Японская активность в Восточной Азии была оправданием «кулацкой операции». Японская угроза была предлогом для проведения операций против китайского нацменьшинства в Советском Союзе, а также против советских железнодорожников, возвращавшихся из Маньчжурии. Японский шпионаж также оправдывал депортацию всего советского корейского населения (около ста семидесяти тысяч человек) с Дальнего Востока в Казахстан. Корея сама тогда находилась под японской оккупацией, поэтому советские корейцы стали своего рода диаспорной национальностью, имевшей связи с Японией. Шэн Шицай, клиент Сталина в восточной китайской провинции Синьцзянь, самостоятельно проводил террор, в котором погибли тысячи людей. Народная республика Монголия на север от Китая была сателлитом Советского Союза с момента ее основания в 1924 году. Советские войска вошли в союзную Монголию в 1937 году, и монгольские власти провели собственный террор в 1937–1938 годах, в ходе которого были расстреляны 20 474 человека. Все это было направлено против Японии.

«Польская операция» стала образцом для серии других национальных операций. Все они были направлены на диаспорные национальности, «вражеские национальности», по новой сталинской терминологии, на группы с реальными или воображаемыми связями с иностранными государствами. В «латвийской операции» было расстреляно около 16 573 человек за шпионаж в пользу Латвии. Еще 7998 советских граждан были расстреляны за шпионаж в пользу Эстонии, а 9078 – в пользу Финляндии. Суммарно в ходе национальных операций (включая и «польскую операцию») было расстреляно 247 157 человек. Эти операции были направлены против этнических групп, которые – вместе взятые – составляли всего лишь 1,6% советского населения, однако составили не менее 36% от общего числа жертв Большого террора. Таким образом, у членов преследуемых национальных меньшинств вероятность быть расстрелянными во время Большого террора была более чем в двадцать раз выше, чем у обычных советских граждан. У арестованных во время национальных операций также был высокий шанс погибнуть: во время «польской операции» вероятность расстрела составляла 78%, а во всех национальных операциях, вместе взятых, эта цифра достигала 74%. Если у советских граждан, арестованных в ходе «кулацкой операции», были равные шансы на расстрел и ссылку в лагерь, то у арестованного в ходе национальной операции шанс быть расстрелянным составлял три из четырех. Пожалуй, это было скорее совпадением во времени, чем знаком особенно летального намерения: основная масса арестов в ходе «кулацкой операции» произошла раньше, чем основная масса арестов в ходе национальных операций. В целом, чем позже был арестован советский гражданин во время Большого террора, тем большей была вероятность его расстрела по той простой причине, что в ГУЛАГе не было мест.

Из 143 810 человек, арестованных по обвинению в шпионаже в пользу Польши, расстреляно было 111 091. Не все, но подавляющее большинство из них были поляками. Несоразмерно много поляков также пострадали во время «кулацкой операции», особенно в Советской Украине. Если принять во внимание количество смертей, соотношение смертных приговоров к количеству арестов и риск ареста, то этнические поляки пострадали за время Большого террора сильнее, чем какая-либо другая группа Советского Союза. По скромным предположениям, около восьмидесяти пяти тысяч поляков были расстреляны в 1937-м и 1938 годах, а это значит, что поляки составляли восьмую часть от общего количества жертв Большого террора (681 692 человек). Это поразительно высокий процент, учитывая, что поляки были крошечным национальным меньшинством в Советском Союзе и составляли менее 0,4% от общего населения. У советских поляков вероятность погибнуть во время Большого террора была примерно в сорок раз выше, чем у других советских граждан.

«Польская операция» была самой лютой в Советской Украине – именно на тех землях, где намеренная политика голодомора уничтожила миллионы человек всего лишь за несколько лет до этого. Некоторые польские семьи, потерявшие мужчин во время Большого террора в Советской Украине, уже и так ужасно пострадали от голода. Ганна Соболевска, например, стала свидетельницей того, как в 1933 году от голода умерли пять ее братьев и сестер, а также отец. Один из ее младших братьев, Юзеф, был тем самым маленьким мальчиком, который перед смертью от голода повторял: «Теперь будем жить!» В 1938 году «воронок» увез одного из ее выживших братьев и мужа. О периоде Большого террора в польских селах Украины она вспоминала так: «Дети плачут, остались одни женщины».

В украинских селах «польская операция» была даже более деспотичной и свирепой, чем в Киеве и в городах. По воспоминаниям выжившего поляка, «черные воронки летали» из города в город, от села к селу, принося полякам горе. НКВД привозил бригады в города в надежде выполнить задание по аресту и расстрелу поляков за несколько недель или даже дней. В Жмеринке, которая была важным железнодорожным узлом, представители НКВД появились в марте 1938 года, согнали сотни поляков и пытали их, чтобы выбить признательные показания. В городе Полонное «двойка» из начальника НКВД и прокурора использовала оскверненное здание римо-католической церкви. Поляков из Полонного и соседних сел арестовали и держали взаперти в церковном подвале. Сто шестьдесят восемь человек были убиты в этой церкви.
В самых маленьких населенных пунктах трудно было узреть соблюдение даже пустейших судебных формальностей. Энкавэдисты появлялись неожиданно, с указанием арестовать и расстрелять определенное количество людей. Они начинали с предположения, что все село, фабрика или колхоз виновны, окружали местность ночью, а затем пытали людей до получения нужного результата. После этого они проводили расстрелы и двигались дальше. Во многих таких случаях жертвы были мертвы еще задолго до того, как альбомы с личными делами были собраны и просмотрены в Москве. По селам отряды энкавэдистов исполняли роль расстрельных команд. В селе Черниевка энкавэдисты ждали до 25 декабря 1937 года (день, когда поляки-католики праздновали Рождество) и затем арестовали всех собравшихся в костеле. Арестованные, по воспоминаниям местной жительницы, просто исчезли, как «камень в воду» канул.

У российской поэтессы Анны Ахматовой, жившей тогда в Ленинграде, сын во время Большого террора попал в ГУЛАГ. Она вспоминала, как «безвинная корчилась Русь/ Под кровавыми сапогами/ И под шинами “черных марусь”». Безвинная Русь была многонациональной страной, Ленинград – городом-космополитом, а представители национальных меньшинств – людьми, которые были подвержены наибольшему риску. В Ленинграде в 1937-м и 1938 годах у поляков шансы на арест были в тридцать четыре раза выше, чем у их советских сограждан. Будучи арестованным, человек польской национальности в Ленинграде имел все шансы быть расстрелянным: 89% приговоренных в ходе «польской операции» в этом городе были расстреляны, как правило, в течение десяти дней после ареста. Такая ситуация была несколько хуже, чем у поляков в другой местности: в среднем по Советскому Союзу 78% арестованных в ходе «польской операции» были расстреляны. Остальных, конечно же, не отпустили: большинство из них отсидели в ГУЛАГе по восемь–десять лет.
Ленинградцы и поляки смутно представляли себе эти соотношения. Был только страх стука в дверь ранним утром и вида тюремного грузовика, который называли «черной марусей», «душегубкой» или «воронком». По воспоминаниям одного поляка, люди ложились спать каждый вечер, не зная, что их разбудит – утреннее солнце или черный «воронок». Индустриализация и коллективизация разбросали поляков по огромной стране. Теперь же они просто исчезали с заводов, из бараков и из своих домов. Вот один пример из тысячи: в скромном деревянном домике в городе Кунцево, на запад от Москвы, жило немало квалифицированных рабочих, среди которых были польский механик и польский металлург. Их обоих арестовали (одного – 18 января, другого – 2 февраля 1938 года) и расстреляли. Евгения Бабушкина, третья жертва «польской операции» в Кунцево, даже не была полькой. Она была подающим надежды и, кажется, лояльным химиком-органиком, но ее мать когда-то работала прачкой у польских дипломатов, поэтому Евгению тоже расстреляли.

Во время «польской операции» следователь составлял краткий отчет на каждого заключенного с описанием якобы совершенного преступления (обычно саботаж, терроризм или шпионаж) и предлагал один из двух приговоров: смерть или ГУЛАГ. Каждые десять дней он посылал все отчеты начальнику и прокурору регионального НКВД. В отличие от «троек» времен «кулацкой операции», теперь комиссия, состоявшая из двух человек («двойка»), не могла выносить приговор самостоятельно, а должна была получить разрешение вышестоящих инстанций. «Двойка» собирала отчеты в альбом, писала рекомендации относительно приговора по каждому делу и отсылала их в Москву. Альбомы потом должна была пересматривать центральная «двойка»: комиссар внутренних дел Ежов и государственный прокурор Андрей Вышинский. На деле же Ежов и Вышинский лишь ставили подписи на альбомах после того, как те наспех просматривали их подчиненные. За один день они могли утвердить две тысячи смертных приговоров. «Альбомный метод» создавал впечатление формального рассмотрения дел высшими советскими инстанциями. В реальности же судьбу каждой жертвы решал следователь, а затем это решение более-менее автоматически подтверждалось.
Биография превращалась в смертный приговор, поскольку причастность к польской культуре или римо-католичеству становилась доказательством участия в международном шпионаже. Люди получали приговоры за самые незначительные провинности: десять лет ГУЛАГа – за четки, смерть – за невыполнение плана по производству сахара. Детали биографии каждого человека могли повлечь за собой рапорт, внесение в альбом, подпись, вердикт, выстрел и, наконец, труп. После двадцати дней (то есть двух циклов альбомов) Ежов отрапортовал Сталину, что в ходе «польской операции» были арестованы 23 216 человек. Сталин выразил удовольствие: «Очень хорошо! Надо до конца вычистить эту польскую грязь. Давайте уничтожим ее окончательно в интересах Советского Союза».

Поскольку группы и сценарии якобы польского заговора нужно было создать из ничего, важную роль во время допросов играли пытки. В дополнение к традиционному методу «конвейера» и стояния у стены, многих советских поляков подвергали одной из форм коллективных пыток, называемых «конференция»: когда подозреваемых поляков собиралось большое количество в подвале общественного здания в городе или селе Советской Украины либо Беларуси, энкавэдист пытал одного из них на глазах у остальных; когда жертва сознавалась, остальным предлагали сделать то же самое и не подвергать себя пыткам. Если они хотели избежать боли и увечий, то должны были оговорить не только себя, но и других. В такой ситуации у каждого был стимул сознаться как можно скорее: было очевидно, что в любом случае оговорят каждого, поэтому быстрое признание, по крайней мере, сохранит тело. Таким образом можно было очень оперативно собрать свидетельские показания, в которых оговаривали всех присутствующих.

Именно потому, что не существовало никакого польского заговора, у офицеров НКВД не было другого выбора, кроме как преследовать советских поляков и других советских граждан, которые ассоциировались с Польшей, польской культурой или римо-католичеством. Польский этнический характер операции быстро стал преобладать на практике, как, видимо, и должно было быть с самого начала. Письмо Ежова санкционировало арест националистических элементов и членов Польской военной организации, которых еще предстояло выявить. Эти категории были настолько расплывчаты, что офицеры НКВД могли применить их практически к любому человеку польской национальности или же имеющему некоторое отношение к Польше. Энкавэдистам, желавшим продемонстрировать подобающее усердие в выполнении операции, приходилось выдвигать довольно туманные обвинения против конкретных людей. Предыдущие операции Балицкого против поляков создали круг подозреваемых, которого было достаточно для нескольких чисток, но этим дело не ограничилось. Местным офицерам НКВД приходилось брать на себя инициативу – не прибегать к картотеке, как при «кулацкой операции», а прокладывать новую бумажную тропинку. Один из московских начальников НКВД понял суть приказа так: его организация должна «уничтожить поляков полностью». Его офицеры отыскивали польские имена по городским картотекам.

Польская военная организация, выдуманная во время голодомора 1933 года, поддерживалась в Советской Украине исключительно как бюрократическая фантазия, а затем ее приспособили к оправданию национального террора против поляков по всему Советскому Союзу.
...В июне 1937 года, когда Ежов с целью объяснения «кулацкой операции» и продолжения показательных процессов сообщил о существовании воображаемого «Центра центров», он также объявил и об угрозе такой же нереальной Польской военной организации. Эти две структуры были как будто связаны друг с другом. Как оправдание для «кулацкой операции», так и оправдание для «польской операции» позволяло заново переписать советскую историю таким образом, чтобы возложить всю ответственность за политические проблемы на врагов, а врагов этих четко назвать. По версии Ежова, Польская военная организация действовала в Советском Союзе с самого начала и проникла не только в Коммунистическую партию, но также в Красную армию и в НКВД. Она была, по утверждению Ежова, невидимой именно потому, что была такой важной; у нее были свои агенты на высоких должностях, умевшие маскировать себя и свою работу.
Ежов 11 августа 1937 года подписал Приказ № 00485, согласно которому НКВД должен был провести операцию, «направленную к полной ликвидации местных организаций “ПОВ”» (Польская Военная Организация). Он был принят вскоре после начала «кулацкой операции» и заметно радикализовал Большой террор. В отличие от Приказа № 00447, направленного против знакомых категорий врагов, которые по крайней мере теоретически обозначались классовыми рамками, Приказ № 00485 рассматривал в качестве врагов государства национальную группу. Точнее сказать, в качестве врагов различных видов. Но в нем присутствовал, по крайней мере, нерешительный ореол классового анализа. «Кулаков» как класс можно было хотя бы описать в терминах марксизма. Национальная вражда в Советском Союзе по отношению к советскому проекту была совсем другим явлением. Она выглядела как отступление от основного социалистического принципа братства народов.

Самыми преследуемыми европейскими национальными меньшинствами во второй половине 1930-х годов были не около четырехсот тысяч немецких евреев (их количество уменьшалось из-за эмиграции), а около шестисот тысяч советских поляков (их количество уменьшалось из-за казней).
Сталин был пионером в области национальных массовых уничтожений, а поляки – жертвой, преобладающей среди всех других советских национальных групп. На польское нацменьшинство, как и на «кулаков», возложили ответственность за провал коллективизации. Объяснение было придумано во время самого голода 1933 года, а затем использовано во время Большого террора 1937-го и 1938 годов. В 1933 году руководитель Украинского НКВД, Всеволод Балицкий, объяснял массовый голод провокацией шпионской сети, которую он назвал «Польской военной организацией». По словам Балицкого, эта Польская военная организация внедрилась в украинскую ветвь Коммунистической партии и поддерживала украинских и польских националистов, которые срывали сбор урожая, а затем использовали тела умерших от голода украинских крестьян в целях антисоветской пропаганды. Этим якобы было вдохновлено создание националистической Украинской военной организации – двойника, выполнявшего такую же подрывную деятельность и разделявшего с поляками ответственность за голод.
Это была вдохновленная историческими фактами выдумка. Польской военной организации в 1930-х годах не существовало – ни в Советской Украине, ни где-либо еще. Она действительно существовала, но во время большевистско-польской войны 1919–1920 годов как разведгруппа Польской армии. Польская военная организация была раскрыта «Чека» и прекратила свое существование в 1921 году. Балицкий знал историю, поскольку сам принимал участие в раскрытии и уничтожении Польской военной организации. В 1930-х годах польские шпионы не играли никакой политической роли в Советской Украине. У них не хватало возможностей играть такую роль даже в 1930-м и 1931 годах, когда СССР был особенно уязвим и когда поляки все еще могли засылать агентов за границу. У них не было намерения вмешиваться после советско-польского договора о ненападении, подписанного в январе 1932 года. После голодомора они растеряли остатки уверенности относительно собственной способности понять советскую систему, а тем более – изменить ее. Польских шпионов шокировал наступивший массовый голод, и они не могли определиться с ответными действиями. Именно потому, что реальной угрозы от Польши в 1933 году не исходило, Балицкий мог манипулировать символом польского шпионажа по своему усмотрению. Это было проявлением типичного сталинизма: всегда было легче использовать гипотетические действия несуществующей «организации».

...при Сталине, крестьянский вопрос был соединен с национальным вопросом в негативном смысле. Обретение украинским крестьянством украинской национальной сознательности представляло опасность. Другие, меньшие по численности национальные меньшинства были даже более опасными. Большинство жертв Приказа № 00447 по Советской Украине были украинцы, но среди жертв насчитывалось и непропорционально большое число поляков. Здесь связь между классом и национальностью была, возможно, выражена наиболее ярко. В одной из стенограмм офицеры НКВД говорили: «Если поляк – то всегда “кулак”».

Если коллективизация привела к массовому голоду, то виноваты в этом были сами голодающие, а также иностранные разведки, которые все это и устроили. Если в результате коллективизации возникло чувство недовольства среди населения, то виноваты в этом тоже были сами пострадавшие, а также их иностранные спонсоры. Именно потому, что сталинская политика была такой катастрофичной, для ее защиты требовалась такая искаженная логика и массовые уничтожения. Когда эти меры были приняты, их можно было преподнести как вердикт истории.

Советская Украина, где «сопротивление кулаков» во время коллективизации было распространено, была главным центром по расстрелам. Леплевский расширил рамки Приказа № 00447, включив туда украинских националистов, которых после голодомора рассматривали как угрозу территориальной целостности Советского Союза. Около 40 530 человек в Советской Украине были арестованы по обвинению в национализме. По одной версии, украинцы были арестованы за то, что якобы в 1933 году просили Германию о продовольственной помощи. Когда квоты по Советской Украине (на тот момент уже повышенные в два раза) были выполнены в декабре 1937 года, Леплевский попросил опять их увеличить. В феврале 1938 года Ежов накинул еще 23 650 к смертной квоте для республики. В целом, в 1937-м и 1938 годах энкавэдисты расстреляли 70 868 жителей Советской Украины за время выполнения «кулацкой операции». Соотношение расстрелов и других приговоров было особенно высоким в Советской Украине в 1938 году. Между январем и августом 35 563 человек были расстреляны, в то время как в лагеря было сослано только 830 человек. «Тройка» в Сталинской области, к примеру, встречалась семь раз в период с июля по сентябрь 1938 года и приговорила к смерти каждого из 1102 обвиняемых. Аналогично этому, «тройка» в Ворошиловграде приговорила к смерти всех 1226 человек, чьи дела рассматривала в сентябре 1938 года.
Эти огромные цифры означали обычные и массовые расстрелы над огромными и многочисленными ямами. В индустриальных городах Советской Украины рабочих с действительным или придуманным кулацким прошлым приговаривали к смерти за саботаж и обычно расстреливали в тот же день. В Виннице людей, приговоренных к смерти, связали, заткнули рот кляпом и отвезли на автомойку. Там ожидал грузовик с включенным мотором, чтобы заглушать звуки выстрелов. Тела затем погрузили на грузовик и вывезли в какое-то место в черте города – возможно, в сад, или парк, или на кладбище. Перед тем, как закончить свою работу, энкавэдисты выкопали не менее восьмидесяти семи братских могил в Виннице и вокруг города.