Криваві землі

Как и во время Большого террора, карали также и семьи репрессированных. За три дня до того, как Берия предложил расстрелять узников всех трех лагерей, он приказал депортировать их семьи. Советский режим знал, кем были эти люди: заключенным позволялось переписываться с теми, кто был им дорог, и таким образом были составлены списки имен и адресов. «Тройки» в Западной Беларуси и Западной Украине подготовили имена 60 667 человек для высылки в спецпоселение в Казахстане. Большинство из них были членами семей тех, кого в одном из приказов назвали «бывшими людьми». Это обычно были семьи без мужей и отцов. Женам сказали (типичная советская ложь), что их отсылают туда, где сейчас находятся их мужья. На деле же семьи высаживали в сибирской тайге (где «вечные грязь и снег», как писал один тринадцатилетний польский мальчик), а мужчин расстреливали в Катыни, Калинине, Харькове, Быковне и Курапатах. Группа польских детей отправила 20 мая 1940 года Сталину письмо: они обещали быть хорошими советскими гражданами и жаловались только на то, что «трудно жить без наших отцов». А на следующий день энкавэдисты получили денежное вознаграждение за то, что очистили три лагеря от узников и не допустили ни единого побега.
Поскольку мужчин не было, эта депортация стала для ее жертв более сложной, чем февральская. Женщин с детьми (а часто и с пожилыми родителями их мужей) выгружали в Казахстане. Так как они уезжали в апреле и на сборы не давали времени, у большинства женщин не было нужной одежды. Ту, что была, им часто доводилось выменивать на продукты. Женщины пережили следующую зиму, научившись собирать засохший помет животных и топить им печи. Тысячи женщин умерли. Многим из них довелось решать вопрос выживания собственных детей. Они хотели, чтобы их дети росли поляками, но часто понимали, что должны отдать их в советские заведения, чтобы у тех была пища и возможность выжить. Одна женщина оставила пятерых своих детей в кабинете НКВД и исчезла, прижав к груди шестого, – больше никто ее не видел. Беременная жена экономиста из лагеря в Старобельске, который за нее переживал и которого расстреляли в Харькове, рожала уже в ссылке. Младенец умер.

Сталин одобрил предложение Берии (о расстреле польских военнопленных), и маховик Большого террора вновь закрутился. Берия учредил специальную «тройку» для быстрого рассмотрения дел всех польских военнопленных. Эта «тройка» была наделена властью пренебрегать предложениями предыдущих следователей и выносить вердикты без каких-либо контактов с самими осужденными. Похоже на то, что Берия установил квоту на расстрелы, как это было в 1937-м и 1938 годах: все узники в трех лагерях плюс шесть тысяч человек из тюрем в Западной Беларуси и Западной Украине (по три тысячи человек в каждой), плюс особо опасные элементы среди некомиссованных офицеров, которые не были арестованы. После быстрого просмотра дел 97% поляков в трех лагерях, а это 14 587 человек, были приговорены к смерти. Исключение составили несколько советских агентов, этнические немцы и латыши, а также люди, имевшие иностранную протекцию. Шесть тысяч заключенных из тюрем также были приговорены к смерти, как и 1305 человек, арестованных в апреле.
Узники трех лагерей ожидали, что их отпустят домой. Когда в апреле 1940 года из Козелецка забирали первые партии заключенных, товарищи устроили для уходивших прощальную церемонию. Офицеры имитировали (насколько это было возможно без оружия) почетный караул, когда уезжающие шли к автобусам. Заключенных в группах по несколько сотен человек довезли по железной дороге через Смоленск к меньшей станции Гняздово. Там их ссадили с поезда и они оказались перед кордоном солдат НКВД, у которых к винтовкам были пристегнуты штыки. Примерно по тридцать человек садились в автобусы, которые повезли их на Козлиные Горы, на опушку Катыньского леса. Там их обыскали и забрали все ценные вещи. Офицер Адам Сольски до последнего момента вел дневник: «Они спросили про обручальное кольцо, которое я...» Узников завели в здание на территории комплекса, где и расстреляли. Их тела потом доставляли, видимо, на грузовике по тридцать тел, к общей могиле, вырытой в лесу. Так продолжалось до тех пор, пока не расстреляли всех 4410 узников из Козельска.
В Осташкове, когда узники покидали лагерь, музыканты играли им для поднятия настроения. Их забрали на поезде группами по 250–300 человек в тюрьму НКВД в Калинине (ныне Тверь). Там их держали очень недолго, пока длилась сверка документов. Они ожидали, не зная, что будет потом, и, видимо, до последнего момента ни о чем не подозревали. Офицер НКВД спросил у одного из узников, который оказался наедине со своими тюремщиками, сколько ему лет. Молодой человек улыбнулся: «Восемнадцать». – «Чем ты занимался?» – «Был телефонным оператором» (все еще улыбаясь). – «Как долго ты проработал?» – Юноша посчитал на пальцах: «Шесть месяцев». После этого на него, как и на остальных 6314 узников, прошедших через эту комнату, надели наручники и отвели в звуконепроницаемую камеру. Двое держали за руки, а третий сзади выстрелил в затылок274.
В Калинине главного палача, которого узники никогда не видели, звали Василием Блохиным. Он был одним из главных палачей Большого террора, когда командовал расстрельной командой в Москве. Ему доверяли казнь некоторых особо высокопоставленных фигурантов показательных процессов, но он также расстрелял тысячи рабочих и крестьян, которых уничтожали под строжайшим секретом. В Калинине он носил кожаную фуражку, фартук и длинные перчатки, чтобы не запачкаться кровью. Он расстреливал немецкими пистолетами каждую ночь примерно по двести пятьдесят человек, одного за другим. После этого тела увозили на грузовике в близлежащее Медное, где у НКВД были дачи. Тела сбрасывали в большую яму, предварительно вырытую экскаватором.
Из лагеря в Старобельске узников увозили поездом, по сто–двести человек за раз, в Харьков, где их содержали в тюрьме НКВД. Хоть они и не могли этого знать, но их привозили в один из самых больших расстрельных центров для поляков во всем Советском Союзе. Теперь наступила их очередь, и они шли на смерть, не зная о том, что происходило здесь в прошлом, не зная, что происходит с их товарищами в других лагерях, не зная, что будет с ними самими. Где-то через день пребывания в тюрьме их забирали в комнату, где проверяли детали их дел. Потом отводили в другую комнату, темную и без окон. Охранник спрашивал: «Можно?» – и затем вводил заключенного. Один энкавэдист вспоминал: «Клац – и конец». Тела бросали на грузовики, на головы убитых натягивали пиджаки, чтобы не пачкать кровью дно кузова. Для удобства их грузили сначала головами вперед, затем – ногами.
Так были уничтожены 3739 узников лагеря из Старобельска, включая всех друзей и знакомых Юзефа Чапского: ботаника, которого он помнил за его спокойствие; экономиста, который старался скрывать свои страхи от беременной жены; доктора, который в Варшаве посещал кафе и поддерживал артистов; лейтенанта, читавшего наизусть пьесы и романы; юриста, бывшего сторонником европейской федерации; инженеров, учителей, поэтов, соцработников, журналистов, хирургов и солдат. Чапского не расстреляли – в числе немногих узников трех лагерей его перевели в другой лагерь и он остался жив.

Зима 1939–1940 года в Польше и Германии была непривычно суровой; в Украине, России и Казахстане зима была еще холоднее. По мере того, как дни в советских спецпоселениях становились короче, тысячи польских граждан заболевали и умирали. В трех лагерях Советской России и Украины, где содержались польские военнопленные, мужчины соблюдали свой собственный политический и религиозный календарь. В Козельске, Осташкове и Старобельске люди нашли возможность отпраздновать 11 ноября – День Польской Независимости. Во всех трех лагерях мужчины собирались праздновать Рождество. Эти заключенные были в основном римо-католиками, но среди них было немало иудеев, протестантов, православных и греко-католиков. Они оказались в поруганных православных монастырских комплексах, молились или причащались по тихим углам разваливающихся соборов.
Узники видели, что произошло с православными монахами и монашками во время большевистской революции: скелеты в неглубоких могилах, выбитые пулями в стене очертания человеческих тел. Один из узников в Старобельске не мог не заметить стаи черного воронья, которое, казалось, никогда не покидало монастырь. Тем не менее, молитва приносила надежду и люди разных вероисповеданий молились вместе до 24 декабря 1939 года, когда из всех трех лагерей забрали священников, пасторов и раввинов – больше их никто никогда не видел.
Эти три лагеря были своего рода лабораторией для наблюдения за поведением польских просвещенных классов. Козельск, Осташков и Старобельск стали польскими на вид. У узников не было другой одежды, кроме армейской формы с белыми орлами на фуражках. Не нужно говорить, что никто не носил эту эмблему публично в бывшей Восточной Польше, где общественные места теперь украшали серп, молот и красная звезда. Даже когда закрыли польские университеты на немецкой стороне, а на советской сделали их украинскими и русскими, заключенные в лагерях организовывали лекции выдающихся польских ученых и гуманистов, которые были среди офицеров запаса. Офицеры создавали скромные кредитные кооперативы с тем, чтобы те, кто был победнее, мог позаимствовать у тех, кто был побогаче. Они декламировали наизусть стихи, заученные в школьном возрасте. Некоторые могли читать по памяти очень длинные романы эпохи польского реализма. Конечно же, у узников были размолвки, они дрались и крали друг у друга, а несколько человек (как выяснилось, всего несколько) согласились сотрудничать с советскими властями. Офицеры не могли прийти к согласию по вопросу, как держать себя в руках во время длинных ночных допросов. И все же дух национальной солидарности был ощутим, возможно, даже и для советской власти.
Мужчины, тем не менее, были одиноки. Они могли писать своим семьям, но не могли рассказывать о своем положении. Им приходилось быть осторожными, так как они знали, что НКВД просматривает все, что они пишут. Узник из Козельца, Добеслав Якубович, доверял дневнику письма, которые хотел написать своей жене, о своих мечтах увидеть, как она одевается, о желании увидеть дочку. Узники вместо обратного адреса должны были писать адрес санатория, что приводило к очень болезненной неразберихе.
Узники подружились со сторожевыми собаками и собаками из близлежащих городков. Собаки приходили в лагеря, пробегали через ворота мимо охранников или пролезали через дыры под забором либо в самом заборе с колючей проволокой, которые были слишком малы для человека. Одним из офицеров запаса в Старобельске был Максимилиан Лабендзь, самый известный ветеринар Варшавы. Уже пожилой человек, он еле пережил высылку. Он присматривал за собаками, а иногда даже проводил операции. Его любимцем был песик, которого офицеры назвали Линек, сокращенно от Сталинек (то есть, по-польски, «маленький Сталин»). Всеобщим же любимцем среди приходящих собак был Фош, названный по фамилии французского генерала, главнокомандующего союзными войсками, разбившими Германию в 1918 году. Конец 1939-го – начало 1940 года – это было время, когда польское правительство в изгнании обосновалось в Париже и когда поляки еще надеялись, что Франция победит Германию и спасет Польшу. Свои надежды на контакт с внешним миром они возлагали на маленькую собачку Фош, у которой, казалось, в городе был дом. Они запихивали записки под ошейник, надеясь на ответ. Однажды, в марте 1940 года, они его получили: «Люди говорят, что вас скоро отпустят из Старобельска. Люди говорят, вы поедете домой. Мы не знаем, правда ли это».
Это была неправда. В том месяце в Москве начальник сталинского НКВД, Лаврентий Берия, возможно, под влиянием Сталина, принял решение. Берия прямо написал, что хочет ликвидации польских военнопленных. В предложении к Политбюро, то есть на самом деле к Сталину, Берия написал 5 марта 1940 года, что каждый из польских офицеров «только и ждет, когда его освободят, чтобы активно начать сражаться против советской власти».

Во время первой депортации из Вартеланда в Генерал-губернаторство, осуществлявшейся с 1 по 17 декабря 1939 года, преимущественное большинство из 87 883 человек составили поляки. Полиция выбрала сначала поляков, которые «представляют непосредственную опасность для немецкой нации». Во время второй депортации, проводившейся с 10 февраля по 15 марта 1940 года, было выслано еще 40 128 человек, и снова большинство из них были поляками. Путешествие было достаточно коротким: в обычное время дорога из Познани, столицы Вартеланда, до Варшавы, самого крупного города Генерал-губернаторства, заняла бы несколько часов. Тем не менее тысячи людей замерзли до смерти в поездах, которые часто днями простаивали на запасных путях. Гиммлер комментировал: «Там просто такой климат». Излишне говорить, что климат в Польше был преимущественно таким же, как и в Германии.

Сама польскость должна была исчезнуть с лица земли и замещена «немецкостью». Как написал Гитлер, Германия «должна закупорить эти чужеродные расовые элементы так, чтобы кровь ее народа снова не испортилась, либо же она должна без дальнейших отлагательств устранить их и передать освободившуюся территорию своим национальным товарищам». В начале октября 1939 года Гитлер возложил на Генриха Гиммлера еще одно задание. Рейхсфюрер СС и руководитель служб германской полиции, Гиммлер теперь стал «рейхскомиссаром по германизации» – кем-то вроде министра по расовым вопросам. В регионах, аннексированных Германией у Польши, Гиммлер должен был устранить местное население и заменить его немецким...
К этому моменту министр гитлеровской пропаганды Йозеф Геббельс уже контролировал немецкую прессу, и таким образом у немцев (и тех, кто верил их пропаганде) создавалось впечатление, что в Западной Польше находится огромное количество немцев и что они подвергаются ужасным репрессиям. В реальности же все было совсем не так.

Советское Политбюро 4 декабря 1939 года приказало НКВД организовать высылку определенных групп польских граждан, которые представляли опасность для новой власти: ветеранов войны, лесничих, госслужащих, полицейских и членов их семей. Вслед за этим, февральским вечером 1940 года, в почти сорокаградусный мороз, НКВД схватил их всех: 139 794 человека, арестованных дома ночью под дулом автоматов, погрузили в товарные вагоны, направлявшиеся на спецпоселения в далеком Советском Казахстане или Сибири. Вся их жизнь круто изменилась еще до того, как они осознали, что происходит. Спецпоселения как часть ГУЛАГа были зонами принудительного труда, куда десятью годами ранее ссылали «кулаков».
Поскольку НКВД определял понятие «семья» очень широко, то поезда были набиты пожилыми родителями и детьми тех людей, которые считались опасными. Во время остановок в пути следования на восток охранники ходили из вагона в вагон, спрашивая, есть ли еще умершие дети. Веслав Адамчик, которому в то время было одиннадцать лет, спросил маму, забирают ли советские солдаты детей в ад. Еду и воду выдавали очень нерегулярно, а вагоны для скота не были оборудованы для путешествий и в них было очень холодно. Со временем дети научились облизывать иней с металлических гвоздей и видели, как старики замерзают насмерть. Мертвых взрослых забирали из вагонов и бросали в наспех вырытую общую могилу. Другой мальчик выглядывал из вагона и пытался их запомнить; позже он напишет, что, даже когда мертвые исчезали, «в наших мыслях оставались их мечты и их желания».
Только за время пути умерло около пяти тысяч человек; до лета же умерло еще около одиннадцати тысяч. Маленькая польская девочка в сибирской школе описала, что произошло с ее семьей: «Брат заболел и через неделю умер от голода. Мы похоронили его на холме в сибирской степи. Мама от переживаний тоже заболела от голода, распухла и два месяца лежала в бараке. Они не хотели везти ее в больницу, пока не пришел конец. Тогда они забрали ее, и мама лежала в больнице две недели. Потом ее жизнь закончилась. Когда мы об этом узнали, нас охватило огромное отчаяние. Мы пошли на похороны за двадцать пять километров, мы пошли на холм. Можно услышать шум сибирского леса, где лежат два члена моей семьи».
Эти поляки были чужими и беспомощными в Центральной Азии или на севере России даже больше, чем «кулаки», оказавшиеся там до них. Они, как правило, не знали русского языка, тем более – казахского. Местные, особенно в Центральной Азии, видели в них еще одну обузу, навязанную центром. По воспоминаниям о Казахстане одного поляка, «местные мало говорили по-русски и были очень недовольны всем этим и необходимостью кормить лишние рты; поначалу они ничего нам не продавали и никак не помогали». Поляки не могли знать, что еще десять лет назад треть населения Казахстана вымерла от голода.

После того, как Польша была покорена, немцы и их советские союзники встретились еще раз, чтобы пересмотреть свои отношения. В день, когда Варшава пала перед немцами, 28 сентября 1939 года, союзники подписали договор о дружбе и границах, который несколько изменил зоны влияния. По нему Варшава отходила немцам, а Литва – СССР (это граница, обозначенная на картах как «линия Молотова-Риббентропа»). Договор также обязывал обе стороны подавлять любое польское сопротивление режиму союзника. Нацистская Германия и Советский Союз подписали 4 октября еще один протокол, который обозначал их новую совместную границу. Польша прекратила свое существование.
Несколькими днями позже Германия формально аннексировала некоторые регионы в своей зоне, оставив остальную часть территории как колонию, известную под названием Генерал-губернаторства. Оно должно было стать свалкой для ненужных людей – поляков и евреев...
На востоке от линии Молотова-Риббентропа советский режим расширял собственную систему. Москва расширила территории Украинской и Беларусской республик на запад за счет Восточной Польши, заставляя новое население республик участвовать в аннексии собственной родины. Когда Красная армия вошла в Польшу, она преподносила Советскую державу как великую освободительницу национальных меньшинств от польского строя, а также как великую защитницу крестьян от помещиков. В Восточной Польше 43% населения составляли поляки, 33% – украинцы, насчитывалось по 8% евреев и беларусов, а также незначительный процент чехов, немцев, русских, цыган, татар и других народов. Но теперь представители каждой национальности и каждого класса должны были выражать ритуализованное одобрение нового порядка. 22 октября 1939 года всему взрослому населению тех территорий, которые СССР называл «Западной Белоруссией» и «Западной Украиной», пришлось проголосовать за избрание депутатов двух Народных собраний, временный характер которых обнаруживался в одном из законодательных положений – просьбе о том, чтобы земли Восточной Польши были присоединены к Советскому Союзу. До 15 ноября формальности аннексии были улажены.

...в Польше айнзацгруппы должны были выполнить свою миссию «идеологических солдат» путем уничтожения образованных классов побежденного врага (в определенном смысле они убивали своих коллег: у пятнадцати из двадцати пяти командующих айнзацгруппами и айнзацкомандами была докторская степень). В ходе операции «Танненберг» Гейдрих хотел, чтобы айнзацгруппы обезвредили «высшие слои общества», убив шестьдесят одну тысячу польских граждан. Как сказал Гитлер, «только ту нацию, чьи высшие слои уничтожены, можно загнать в рабство». Конечной целью этого проекта по обезглавливанию было «разрушить Польшу» как дееспособное общество. Убив самых образованных поляков, айнзацгруппы должны были сделать так, чтобы Польша напоминала немецкую расистскую фантазию об этой стране, и сделать ее неспособной сопротивляться немецкому строю.
Айнзацгруппы подошли к выполнению своего задания с кровожадной энергичностью, но у них не было опыта, а поэтому – и таких навыков, как у НКВД... Всего айнзацгруппы убили около пятидесяти тысяч польских граждан в ходе операций, которые не имели ничего общего со сражениями. Но эти пятьдесят тысяч, кажется, были не первыми в их списке, состоявшем из шестидесяти одной тысячи жертв. Очень часто это были группы людей, отобранные под влиянием момента. В отличие от НКВД, айнзацгруппы не следовали букве протокола и в Польше не вели точных записей о расстрелянных людях.

...около пятнадцати тысяч польских офицеров оказались в трех советских лагерях, которые подчинялись НКВД: один в восточной части Советской Украины (Старобельск), а два – в Советской России (Козельск и Осташков).
Устранение этих мужчин (среди них была одна-единственная женщина) походило на обезглавливание польского общества. Советские войска взяли более ста тысяч военнопленных, но отпустили рядовых, оставив только офицеров. Более двух третей из них были офицерами запаса. Подобно Чапскому и его спутнику-ботанику, эти офицеры запаса были образованными профессионалами и интеллектуалами, не военными. Тысячи врачей, юристов, ученых, профессоров и политиков были устранены из Польши.
...в страну массированно вошел НКВД. В последующий двадцать один месяц он произвел больше арестов в оккупированной восточной Польше, чем во всем Советском Союзе, схватив около 109 400 польских граждан. Обычным приговором было восемь лет ГУЛАГа; к смерти были приговорены 8513 человек.

Германия уже практически выиграла войну, когда 17 сентября в войну вступил СССР. В тот день, когда немецкая авиация бомбила Львов (самый важный в то время польский город на юго-востоке), Красная армия подходила к нему. Вход в Польшу полумиллиона советских солдат вызвал одновременно и страх, и надежду. Полякам хотелось верить, что советские солдаты пришли сражаться с немцами. Некоторые сбитые с толку польские солдаты, изгнанные на восток немецкими атаками, на мгновение поверили, что у них есть союзники. Польские вооруженные силы отчаянно нуждались в помощи...

СССР утверждал, что его интервенция необходима, поскольку польское государство прекратило свое существование. Поскольку Польша больше не могла защищать собственных граждан, говорилось дальше, Красной армии пришлось войти в страну с миротворческой миссией. Советская пропаганда утверждала, что в защите особенно нуждались большие национальные меньшинства украинцев и беларусов. Однако, вопреки риторике, советские офицеры и солдаты готовились к войне и получили ее. Красная армия разоружила польские подразделения, а где было нужно – и сражалась с ними. Полмиллиона человек пересекли границу, которую никто больше не защищал, чтобы воевать с врагом, который был уже разбит. Советские солдаты встречали немецких солдат, демаркировали границу и в одном случае даже организовали совместный марш победителей. Сталин говорил о том, что альянс с Германией «скреплен кровью». Это была преимущественно кровь польских солдат, из которых более шестидесяти тысяч погибли в бою.

Судя по переписке немецких офицеров и солдат, они видели в польских евреях живые стереотипы, а не людей, особый сорт паразитов на и без того отсталой польской земле. Немцы в своих письмах к женам и подругам описывали жуткий беспорядок и грязь. В их представлении о Польше все красивое было создано предыдущими немецкими поселенцами, а все отвратительное было результатом еврейской коррупции и польской лени. Казалось, немцы ощущали непреодолимое желание привести внешний вид евреев в порядок. Снова и снова солдаты окружали еврейских мужчин и брили им пейсы, а другие в это время смеялись и фотографировали. Они также между делом насиловали еврейских женщин, как будто это не было преступлением, за которое они могут быть наказаны. Если их ловили на содеянном, то напоминали им о немецких законах, запрещавших расовое кровосмешение... В целом, евреи составили около семи тысяч из примерно сорока пяти тысяч польских мирных граждан, расстрелянных немцами к концу 1939 года, – это было несколько больше, чем процент евреев в польском населении.

Польша сражалась в одиночку. Франция и Британия, как и обещали, объявили войну Германии, но не предпринимали никаких военных действий во время кампании (французы на несколько километров продвинулись вглубь территории Саара, но затем отступили назад). Польская армия спешила занять оборонительные позиции. Польские военные тренировались в ожидании наступления либо с Востока, либо с Запада – либо Красной армии, либо Вермахта. В военных планах и военных играх 1920-х и 1930-х годов рассматривались оба эти варианта. Теперь все доступные силы, около тридцати девяти дивизий (приблизительно девятьсот тысяч человек) были брошены против пятидесяти немецких дивизий (полтора миллиона человек). Даже при этом противник превосходил польские силы в живой силе и технике и предпринял моторизированные нападения с севера, запада и юга. И тем не менее сопротивление в некоторых местах было упорным.
Немецких солдат инструктировали, что Польша – не настоящая страна, а ее армия – не настоящая армия. Таким образом, мужчины, сопротивлявшиеся вторжению, не могли быть действительными солдатами. Немецкие офицеры инструктировали своих солдат, что смерть немцев на поле боя – «убийство». Поскольку сопротивление немецкой господствующей расе было, по выражению Гитлера, «дерзостью», у польских солдат не было права считаться военнопленными. В селе Урыч польских военнопленных собрали в сарае, где они, как им сказали, проведут ночь. Затем немцы сожгли сарай. Возле села Сладов немцы использовали военнопленных как живой щит, когда сражались с остатками кавалерийского полка. После того, как немцы уничтожили кавалеристов, которые не хотели стрелять по своим, они заставили военнопленных хоронить тела своих товарищей. Затем они выстроили военнопленных возле стены на берегу реки Вислы и расстреляли. По тем, кто пытался спастись и прыгал в реку, стреляли, как вспоминал единственный выживший, будто по уткам. Погибли около трехсот человек.
Гитлер 22 августа 1939 года приказал своим командующим «закрыть сердца для жалости». Немцы убивали пленных. В городе Цепелев, после решительного сражения, были взяты в плен триста польских солдат. Вопреки доказательствам, немецкий командир заявил, что плененные – это партизаны, т.е. представители нерегулярных войск, на которых не распространяются законы войны. Польские офицеры и солдаты, в полном военном обмундировании, были поражены. Немцы заставили их раздеться. Теперь они были больше похожи на партизан. Их всех расстреляли и сбросили в яму. За короткую польскую кампанию произошло по крайней мере шестьдесят три подобных операции. Было убито не менее трех тысяч польских военнопленных. Немцы также убивали польских раненых. Однажды немецкие танки атаковали барак, на котором был знак красного креста. Это был польский военный госпиталь. Если бы на нем не было красного креста, танковое командование скорее всего проигнорировало бы его. Танки открыли огонь по бараку, и он загорелся. Автоматчики стреляли по людям, пытавшимся выбежать из горящего здания. Затем танки сравняли с землей остатки сгоревшего барака и тела всех, кто еще мог быть жив235.
Офицеры и солдаты Вермахта обвиняли польское гражданское население в тех ужасах, которые на них обрушились. Как говорил один генерал: «Немцы – хозяева, а поляки – рабы». Руководство армии знало, что цели Гитлера в этой кампании были далеко не традиционными. Как резюмировал начальник ставки, это было «намерение Лидера уничтожить и искоренить польский народ». Солдат настроили рассматривать польское гражданское население как непорядочное и как недочеловеков. Один из них настолько был убежден в польской враждебности, что интерпретировал искаженное смертью лицо поляка как выражение иррациональной ненависти к немцам. Солдаты быстро привыкли вымещать свою фрустрацию на любом, кого увидят. Как правило, немцы убивали мирное население после того, как захватывали новые территории. Они также убивали мирное население, когда теряли территории. Если они несли какие-либо потери, то отыгрывались за них на первом попавшемся: обычно на мужчинах, но также на женщинах и детях.

Через два дня после советской военной победы над Японией, 17 сентября 1939 года, Красная армия напала на Польшу с востока. Красная армия и Вермахт встретились в центре страны и устроили совместный парад победы. Берлин и Москва пришли 28 сентября ко второму договору относительно Польши – договору о границах и дружбе.
Так начался новый период в истории «кровавых земель». Открыв половину Польши Советскому Союзу, Гитлер позволил сталинскому террору (который был таким убийственным в ходе «польской операции») возобновиться уже в самой Польше. Благодаря Сталину, Гитлер получил возможность в оккупированной Польше внедрять свою политику массового уничтожения. За двадцать один месяц после совместного немецко-советского вторжения в Польшу немцы и СССР убили примерно равное количество гражданских лиц по схожим причинам, пока каждый из союзников осваивал свою половину оккупированной Польши.
Органы деструкции каждой из двух стран будут концентрироваться на территории третьей страны. Гитлер, как и Сталин, выберет поляков в качестве мишени для своей первой масштабной национальной кампании по уничтожению.

В чисто политических терминах договоренность с Германией имела определенную логику. Альянс с Великобританией и Францией, который был альтернативой ориентации на Германию, мало что мог предложить. Лондон и Париж обещали гарантии безопасности Польше в марте 1939 года и старались не допустить нападения Германии, а после него старались вовлечь Советский Союз в своего рода защитную коалицию. Однако Сталин достаточно хорошо понимал, что Лондон и Париж вряд ли придут на помощь Восточной Европе, когда на Польшу нападет Германия или же Советский Союз. Казалось, самым мудрым было достичь договоренности с Германией, а затем наблюдать, как капиталистические державы будут сражаться в Западной Европе. План Сталина состоял в том, чтобы «уничтожить врагов их же руками и остаться сильным в конце войны».
Сталин видел, как он позже скажет, что у него и у Гитлера было «общее желание избавиться от старого равновесия». В августе 1939 года Гитлер ответил на жест Сталина. Гитлер хотел начать войну в том же году; он был гораздо более гибок относительно возможных союзников, но не в вопросе времени. Если поляки не присоединятся к Германии в войне против Советского Союза, тогда, возможно, СССР присоединится к ней в войне против Польши. С точки зрения Гитлера, согласие с Москвой предотвратит полное окружение Германии, если британцы и французы провозгласят войну после предстоящего нападения Германии на Польшу. 20 августа 1939 года Гитлер послал личное сообщение Сталину, в котором просил принять Риббентропа не позже 23 августа. Риббентроп поехал в Москву, где, как писали Оруэлл и Кёстлер, аэропорт в столице родины социализма украшали свастики.
Оба режима немедленно обнаружили общность в их взаимном стремлении разрушить Польшу. После того, как Гитлер оставил надежду вовлечь Польшу в войну с Советским Союзом, нацистскую и советскую риторики об этой стране трудно было различить. Гитлер рассматривал Польшу как «нереальное порождение» Версальского договора, а Молотов – как его «уродливое детище». На официальном уровне договор, подписанный в Москве 23 августа 1939 года, был ничем иным, как пактом о ненападении. Фактически, Риббентроп и Молотов также договорились о секретном протоколе, распределяющем зоны влияния нацистской Германии и Советского Союза в Восточной Европе – территории на тот момент все еще независимых государств Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Румынии. Ирония состояла в том, что Сталин еще совсем недавно оправдывал уничтожение более ста тысяч собственных граждан вследствие фальшивых обвинений – будто поляки подписали именно такой секретный кодицилл с Германией под прикрытием пакта о ненападении. «Польская операция» подавалась как подготовка к немецко-польскому нападению; теперь же Советский Союз согласился вместе с Германией напасть на Польшу.
Первого сентября 1939 года Вермахт напал на Польшу с севера, запада и юга, используя людей и вооружение аннексированных Австрии и Чехословакии. Гитлер начал свою войну.

....политика равноудаленности от Берлина и Москвы с договорами о ненападении как с нацистской Германией, так и с Советским Союзом, но и без альянсов с кем-либо из них. Поляки в последний раз отвергли немецкого посла иностранных дел, Иоахима фон Риббентропа, 26 января 1939 года в Варшаве. После пяти лет стараний немцы не смогли убедить поляков, что наступательная война на советской территории отвечала бы интересам Польши – нужно было лишь доверить польскую территорию Германии и стать ее сателлитом. Это означало войну Германии не вместе с Польшей, а против Польши и против польских евреев.
Хотя от мадагаскарского плана не отказались, он, казалось, уступил место в сознании Гитлера идее еврейской резервации в завоеванной Польше. Если Польша не хотела сотрудничать в вопросах войны и депортации, тогда она сама могла стать колонией, где можно было собрать других европейских евреев, вероятно, в ожидании какого-то окончательного их удаления...
К началу 1939 года Гитлер достиг поворотной точки: его внешняя политика собирания немецких земель увенчалась успехом в Чехословакии и Австрии, а его попытки привлечь Польшу для восточной войны провалились. Он заново вооружил Германию и расширил ее границы, насколько это было возможно без войны. Аннексия Австрии принесла Германии дополнительно шесть миллионов граждан и обширные резервы твердой валюты. Мюнхенское соглашение принесло Гитлеру не только три миллиона граждан, но и огромную часть чехословацкой индустрии вооружений, возможно, самую лучшую в мире на то время. В марте 1939 года Гитлер уничтожил Чехословакию как государство, разрушив таким образом все иллюзии насчет того, что его цели ограничиваются этническими немцами. Чешские земли были присоединены к Рейху как «протекторат»; Словакия стала номинально независимым государством под нацистской опекой. Немцы попытались 21 марта запугать поляков и вынудить их к согласию, но снова получили отказ. Уже 25 марта Гитлер дал инструкции Вермахту приготовиться к вторжению в Польшу.

Евреи на тот момент составляли не более 0,5% немецкого населения, но даже эта цифра уменьшалась из-за эмиграции. В Германии никогда не было слишком много евреев, но поскольку их считали «проблемой», то ее «решение» уже было найдено: экспроприация, запугивание и эмиграция (германские евреи уезжали бы даже быстрее, чем они это делали в действительности, если бы британцы разрешили им ехать в Палестину либо если бы Америка увеличила или хотя бы выполнила квоты на иммиграцию. На Эвианской конференции в июле 1938 года только Доминиканская Республика согласилась еще принять еврейских беженцев из Германии).

С 9 по 11 ноября 1938 года были убиты несколько сотен евреев (по официальным сводкам – девяносто один человек) и разрушены тысячи магазинов и сотни синагог. В Европе это считали знаком варварства все, кроме тех, кто поддерживал нацистов.
Общественные бесчинства в нацистской Германии принесли пользу Советскому Союзу. В этой атмосфере сторонники Народного фронта полагали, что Советский Союз защитит Европу от пучины этнических чисток. Однако Советский Союз и сам проводил кампанию этнических убийств, причем гораздо большего масштаба. Наверное, будет справедливо сказать, что никто за пределами Советского Союза не имел об этом понятия. Через неделю после «Хрустальной ночи» прекратился Большой террор – после того, как 247 157 советских граждан были расстреляны в ходе национальных операций. К концу 1938 года Советский Союз уничтожил в тысячу раз больше человек по этническому признаку, чем нацистская Германия. СССР на тот момент убил гораздо больше евреев, чем нацисты. На евреев не была направлена специальная национальная операция, но они, тем не менее, погибали тысячами во время Большого террора и во время Голодомора в Советской Украине. Они погибали не потому, что были евреями, а просто потому, что были гражданами самого кровожадного режима того времени.
За время Большого террора советское руководство уничтожило вдвое больше советских граждан, чем проживало евреев в Германии, но никто за пределами Советского Союза (и даже сам Гитлер) не понимал, что массовое уничтожение такого сорта было возможно. Ничего подобного точно не происходило в Германии до войны. После «Хрустальной ночи» евреи впервые стали поступать в систему немецких концлагерей в больших количествах. Гитлер в этот момент хотел устрашить немецких евреев так, чтоб они покинули страну; подавляющее большинство из двадцати шести тысяч евреев, которые попали в это время в концлагеря, вскоре из них освободились. В конце 1938-го и в 1939 году более ста тысяч евреев покинули Германию.

Связь между лояльностью и национальностью в Европе образца 1938 года принимали как данность. Гитлер использовал этот же аргумент в то же самое время, чтобы доказать, что трем миллионам немцев Чехословакии и землям, которые они населяли, нужно разрешить присоединиться к Германии. В сентябре 1938 года на конференции в Мюнхене Британия, Франция и Италия согласились разрешить Германии аннексировать западную часть Чехословакии, где жило большинство этих немцев. Британский премьер-министр Невилл Чемберлен заявил, что это соглашение принесло «мир для нашего времени». Французский премьер-министр Эдуард Даладье этому не верил, но разрешил французам тешиться иллюзиями. Чехословаков даже не пригласили на конференцию, от них просто ожидали принятия результата. Мюнхенское соглашение лишило Чехословакию естественной защиты горных хребтов и находящихся там укреплений, открыв страну будущему вторжению немцев.

Третья революция была на самом деле контрреволюцией, непрямо признававшей, что марксизм и ленинизм провалились. За свое примерно пятнадцатилетнее существование Советский Союз добился многого для тех своих граждан, которые все еще были живы; например, когда Большой террор достиг своего пика, были введены государственные пенсии. Однако некоторые из существенных посылок революционной доктрины были оставлены без изменений. Бытие, как сказали марксисты, больше не определяло сознания. Люди были виновны не из-за своего места в социоэкономическом порядке, а из-за свoей персональной идентичности или культурных связей. Политика больше не определялась в терминах классовой борьбы. Если диаспорные национальности Советского Союза не были лояльными, как утверждалось в делах против них, то не потому, что они были приверженцами старого экономического строя, а потому, что они своей этничностью якобы были связаны с иностранным государством.

Еврейские офицеры, проводившие «польскую операцию» в Украине и Беларуси, такие как Израиль Леплевский, Лев Райхман и Борис Берман, были арестованы и расстреляны. Это была часть большей тенденции. Когда начались массовые убийства Большого террора, примерно треть руководящей верхушки НКВД составляли евреи. Когда Сталин прекратил террор 17 ноября 1938 года, их осталось около 20%. Уже через год цифра составляла менее 4%. В Большом терроре можно обвинить (и многие обвинят) евреев. Так рассуждать – значит, попасться в сталинскую ловушку: Сталин точно понимал, что еврейские офицеры НКВД будут удобным козлом отпущения для национальных операций по уничтожению граждан, особенно после того, как и еврейские энкавэдисты, и национальная элита были мертвы. В любом случае, институциональную выгоду от террора получали не евреи или члены других нацменьшинств, а русские, которые продвигались вверх по рангам. К 1939 году русские (две трети состава) заменили евреев на высших постах НКВД – такое состояние дел станет постоянным. Русские стали непропорционально большим национальным меньшинством; их удельная численность в верхушках НКВД была выше, чем их удельная численность среди советского населения в целом. Единственное нацменьшинство, очень широко представленное в НКВД на момент окончания Большого террора, были грузины, к которым принадлежал и сам Сталин.