Шкура

Очень талантливо, очень тяжело психологически читать и очень не толерантно. Эта книга является логическим продолжением «Капут» Курцио Малапарте но ее вполне можно читать и отдельно. Книга написана в журналистском стиле: каждая глава – это отдельная зарисовка или воспоминание определенных событий, но великолепный язык не позволяет отнести это произведение просто к документальным воспоминаниям. Автор сам признается, что эта книга в первую очередь искусство, хоть и пишет явно по живому, иногда буквально капая кровавыми слезами на страницы, а иногда становясь отстраненным и циничным. Постоянные отсылки к классике и живописи, многочисленные вставки разговоров на различных европейских языках (что означает для таких малообразованных как я постоянные листания к сноскам) тоже прибавляют сложности к чтению. Переходы от самого омерзительного натурализма к почти магическому реализму тоже не дают расслабиться. Это одна из тех книг, которые заставляют думать и работать. Писатель издевается над стереотипами и моральными нормами не только своих друзей-американцев, но и над читателем. Зато такую книгу точно не забудешь.

«Кто сегодня изображает героев, крича: «Да здравствует Америка!» или «Да здравствует Россия!», еще вчера были героями, крича: «Да здравствует Германия!». Вся Европа такая. Настоящий джентльмен – это тот, кто не делает из героизма или трусости профессии, кто не кричал вчера: «Да здравствует Германия!» и не кричит сегодня ни «Да здравствует Америка!», ни «Да здравствует Россия!».

Пятая армия США входит в Неаполь. Что означает это для людей, еще недавно рукоплескавших Муссолини, а теперь кричащих ура американцам? Что чувствуют сами победители? Этот конфликт победителей и побежденных сопровождает на протяжении всей книги, обыгрывается в различных вариантах, но сам автор заявляет, что предпочитает быть на стороне униженных и побежденных, потому что победители, даже такие вроде бы приятные и добрые, как американцы, тем не менее покупают 8-10 летних детей за пачку сигарет.

"Три доллара – это чуть меньше трехсот лир. Сколько может весить девочка восьми-десяти лет? Двадцать пять килограмм? Подумать только, на черном рынке кило молодой баранины стоит пятьсот пятьдесят лир, или пять с половиной долларов."

Вообще в теме проституции автор проявляет откровенный расизм – во всех позорных сценах с проституцией главные «плохие» парни – это негры и арабы, а белые вроде как «не такие», что, конечно же, не может быть правдой. Проскакивают у него и обычные мизогинные нотки, вроде того, что женщины скорее стали продаваться, потому что они по природе слабее морально. Но потом он все же признает, что это проблема не народа и женщин, а в том, что спрос рождает предложение, а голод не тетка. Его замечание, что во время войны не было такого нравственного падения, как после освобождения, полно горечи – свобода оказалась трудным испытанием на пустой желудок.

«До освобождения у всех народов Европы было удивительное чувство собственного достоинства. Они дрались, не склоняя головы. Сражались за жизнь. А когда люди сражаются, чтобы не умереть, они отчаянно хватаются за все подлинное и вечное, благородное и чистое, что есть в их жизни: достоинство, гордость и свободу. Они борются за спасение своих душ. Но после освобождения люди стали бороться, чтобы выжить. Ничего нет унизительнее и страшнее, чем эта постыдная необходимость борьбы за существование. Только за существование. Только за собственную шкуру. Это уже не борьба против порабощения, не борьба за свободу, за человеческое достоинство, за честь. Это – борьба с голодом. Борьба за кусок хлеба, за тепло, за тряпку, чтобы укрыть детей, за пук соломы, чтобы прилечь. Когда люди борются за существование, всё, даже пустая банка, окурок, кожура апельсина, корка сухого хлеба или обглоданная кость, найденные на помойке, – все имеет для них огромное, жизненно важное значение. Чтобы выжить, люди становятся способны на всяческие подлости, на любую низость, на любое преступление. Только бы выжить. За корку хлеба любой из нас готов продать жену, детей, опозорить мать, предать друзей и братьев, продать самого себя. За подачку человек готов пасть на колени и, извиваясь во прахе, лизать ноги своему благодетелю; он готов подставить спину под кнут, он вытрет плевок с лица с преданной униженной улыбкой, со взглядом, полным животной надежды, надежды на чудо".

Глава про гомосексуалистов, хоть и написана с максимальным отвращением, тем не менее весьма познавательна и отрыла для меня кучу интересных фактов. И опять же хорошо подмеченная реакция молодежи на войну – я словно читала не о послевоенной Италии, а о Америке после Вьетнама:

"После войны всегда повторяется одна и та же история. Реакция молодых на героизм, на риторику жертвоприношения, на героическую смерть выражается каждый раз именно так. Знаешь, как поступают такие молодцы, как ты, из отвращения к героизму, к благородным и героическим идеалам? Они выбирают для себя протест поудобнее, протест в виде низости, распущенности и нарциссизма»
«Он был воплощением тайного зла, от которого страдала большая часть европейской молодежи всех стран, победителей и побежденных, – мрачной тенденции превращать идеи свободы, столь популярные, казалось бы, среди молодых европейцев, в неудержимое стремление к чувственным удовольствиям, требования морали – в отказ от всякой ответственности, общественный и политический долг – в бесполезные интеллектуальные игры, новые пролетарские мифы – в двусмысленные мифы нарциссизма с уклоном в самобичевание.»

Очень рекомендую к прочтению, хотя книга весьма неоднозначная, но несомненно талантливо написанная.

1943 год. Италия. Обстановка в стране описывается следующей фразой: "нечего гордиться, что ты итальянец". Курцио Малапарте сопровождает полковника армии США Джека Гамильтона в прогулках по Неаполю (в котором, как известно, и в мирное время обстановка никогда не была простой - "огромный дефицит городского бюджета, число безработных превышает численность населения, ужасные дороги, обветшалые дворцы, исторический центр захвачен армией крыс…", а уж после войны - и говорить нечего) и размышляет, почему итальянцы с гордостью и достоинством терпели голод и нищету во время войны, а после освобождения – пустились во все тяжкие. Добропорядочный отец семейства демонстрирует за небольшую плату "любознательным" американцам дочь-девственницу, трогать тоже разрешается. Увядшие итальянки-матери, не пользующиеся спросом на "рынке человеческого мяса", предлагают прохожим более свежий товар: "мальчиков и девочек восьми-десяти лет. Two dollars the boys, three dollars the girls!" Италии выпала честь, иронизирует Малапарте, быть освобожденной одной из первых в Европе, и именно с этой Италией союзники-освободители обращаются, как со шлюхой. Италия отравлена стыдом. И "Шкура" - честный и безжалостный рассказ о том, как неаполитанцы переживают позор страны.

И в то же самое время по той же самой стране с высоко поднятой головой и ясным открытым взором прогуливаются "великолепные парни из-за океана, высадившиеся в Европе, чтобы наказать плохих и воздать добрым". Совестливые христиане, с простой и невинной душой ребенка. Таким описан в романе друг Малапарте полковник Гамильтон, похож на него и генерал Корк:

Ужасно всё это. И только тонкая ирония и (напускная) легкость стиля Малапарте позволяет читать "Шкуру", не впадая в безнадежное отчаяние. Франция в 1938 году потеряла честь. Италия, чуть раньше, душу. А США, если верить Малапарте, в 1943 году потеряли целомудрие. И восстановить утраченное невозможно.

Шкура - это мемуары, записанные в виде журналистских заметок, прекрасным слогом. Это 2 том, но так как Капут я не читала, то искренне надеюсь, что они не прямо взаимосвязанны, так как в планах прочесть его позднее.
Текст Малапарте насыщенный и густой, полон аллегорий и отсылок, боли, гнева и сарказма, его можно резать ножом и смаковать, но им быстро насыщаешься. Поэтому я его смаковала. Иногда кажется что он сознательно стремится причинить себе боль, впитать в себя общебессоназнательное горе и горечь, а мы всего лишь подглядываем в щелку.
Время действия - конец второй мировой, наступающие союзники теснят немцев по италии от неаполя до Рима.
Малапарте теперь представитель итальянского корпуса, представитель проданного поколения и свидетель страданий итальянцев, свидетель падения морали, голода, бомбежок мирного населения. Он истекает болью и прикрывается сарказмом как щитом.
Нам показаны зарисовки Неаполя, жизни местных, свирепого голода, бомбежок, разложения морали, сытых и холенных американцев и марокканцев, пользующихся моментом и утверждающих что Италия была такой всегда. И все это на фоне прекрасной архитектуры, пропитанно красотой природы и тысячелетней историей.
Это крайне полезно разглядывать конфликт с разных сторон и изнутри. Сразу размываются понятия черного и белого, плохого и хорошего, защишенных богом и потому побеждающих.
Малапарте в тоже время не слишком добр. Он довольно жестко проходится по современным героям, кричащим "ура америке" и всего пару месяцев назад, чевствовшим Муссолино, по геям-марксистам.
Довольно интересен образ американцев. Дело в том, я не стремилась читать литературу американцев про вторую мировую. И если подумать, то можно понять гнев. Ведь они погибают вдали от дома, среди людей которых они не понимают.
Однако, хочу отметить, что мне необходимо прочесть Капут для полной картины. Так как короткими отсылками вспоминался и арест и ссылка, но также и восточный фронт. Сам Малапарте, несмотря на присутствие на фронте, пацифист и осознание факта, что он не выстрелил за 4 года ни разу, один из столбов, все еще держащих его в сознании.
Отдельно хочу отметить перевод. Очень хорош, приложены усилия, чтоб сохранить певучесть текста.

Если «Kaputt» был реквиемом по аристократическому духу Европы, павшему под натиском варварства, то роман «La Pelle» 1949 года, «Шкура», это его логическое продолжение и одновременно зеркальное отражение; история о том, что происходит после конца, когда на руинах цивилизации выжившие вынуждены строить новый мир. Сменив мундир итальянского офицера на униформу офицера связи при американской армии, Курцио Малапарте переносится с замерзших полей Восточного фронта в кипящий котел освобожденного Неаполя 1943-1945 годов. «Шкура» — это роман уже не о войне, а о «чуме» освобождения, о моральном разложении побежденных, для которых выживание становится единственной религией, а собственная кожа — единственным товаром. Это произведение еще более жестокое, провокационное и физиологичное, чем его предшественник.

Предметом романа является сам Неаполь, превращенный в фантасмагорический театр абсурда. Город предстает метафизическим пространством, где все человеческие законы отменены. Сюжет, как и в «Капуте», носит эпизодический характер, но уже более линеен. Мы следуем за Малапарте, который выступает в роли Вергилия для наивных американских «освободителей», проводя их по кругам неаполитанского ада. На этих страницах оживает мир, где матери продают своих детей американским солдатам-марокканцам, где единственной честью является умение обмануть и выжить, где даже чудо святого Януария превращается в фарс. Мы присутствуем на обеде у генерала, где главным блюдом становится «сирена» — искусно приготовленная рыба, имитирующая вареного ребенка. Мы наблюдаем за тем, как жители города с одинаковым безразличием смотрят на извержение Везувия и на бесконечные потоки трупов. Конфликт в романе многоуровневый. На поверхности это столкновение двух миров: «чистых», наивных и сытых американских победителей, верящих в демократию и справедливость, и «грязных», циничных и голодных итальянцев, познавших абсолютное унижение поражения. Но на более глубоком уровне это поединок между человеческим достоинством и животным инстинктом выживания, в котором первое терпит сокрушительное поражение.

Центральный посыл Малапарте еще более пессимистичен и беспощаден, чем в «Капуте». Он заключается в том, что освобождение — это не дар, а еще одна, возможно, более изощренная форма завоевания. Американцы, со своими консервами, джипами и идеалистическими представлениями о добре и зле, не спасают Европу, а окончательно ее развращают, превращая жителей в попрошаек и проституток. Побежденные, чтобы выжить, вынуждены торговать последним, что у них осталось — своей шкурой. Честь, совесть, мораль — все это привилегии сытых победителей. Для проигравших существует лишь один закон: закон плоти. Эпиграф-цитата, вынесенная в название рецензии, идеально иллюстрирует этот новый миропорядок: в борьбе за жизнь даже смерть обесценивается, мертвецы становятся досадной помехой, от которой хочется избавиться, чтобы освободить место для живых.

Название «La Pelle» здесь — это и человеческая кожа как последний рубеж телесности, и символ жизни, которую нужно спасти любой ценой («salvare la pelle» — «спасти свою шкуру»). Но в мире Малапарте спасти ее можно, лишь продав. Это символ окончательной дегуманизации, редукции человека до его биологической оболочки. Персонажи романа — мужчины, женщины, дети — торгуют своими телами, своей честью, своей душой, своей «шкурой», потому что больше продавать нечего. В этом мире унижения человек перестает быть носителем духа и превращается в кусок мяса, обладающий лишь рыночной стоимостью.

Атмосфера произведения передана с галлюцинаторной, лихорадочной силой. Это уже не холодный сюрреализм «Капута», а горячий, барочный, плотский бред. Читатель физически ощущает зловоние разлагающихся трупов, палящее солнце Неаполя, липкий стыд и всепроникающий голод. Стиль Малапарте достигает здесь своего пика: он смешивает репортаж, миф, богохульную проповедь и философскую притчу в единый, обжигающий текст.

«Шкура» — это шокирующий и безжалостный шедевр, доводящий идеи «Капута» до их логического предела. В отличие от несколько разрозненного «Капута», «Шкура» обладает поразительной цельностью и фокусировкой. Это более концентрированное, более личное и потому более страшное высказывание. Это книга-рана, которая не заживает, и именно поэтому ее воздействие так сильно.

Прочитала второй роман итальянского писателя Курцио Малапарте «Шкура», который формально посвящен одному эпизоду Второй мировой войны — освобождению Италии от немецких войск, конкретнее — Неаполя. Фактически перед нами текст со сложной модернистской структурой, где яркие описания южной природы смешаны с элементами событийной прозы и закрытыми полуфилософскими монологами в духе тяжеловеса Зебальда.

Еще зимой прочитала первый роман Малапарте — «Капут»: военный журналист путешествует по оккупированным территориям Восточной Европы — по Румынии (описывает еврейскую культуру и проституток в Яссах), Украине (степи и хатки-мазанки) и Финляндии (из ледяных окопов под Ленинградом он якобы видит золото купола Исаакиевского собора). Форма двух романов одинаковая, но отношение к людям, к земле и их боли разное. В романе «Капут» смерть и грязь чужие, отстраненные, описательные, «Шкура» — текст в идейном смысле более целостный, полнокровный и последовательный.

Малапарте предлагает нам ценностный конфликт победителей и побежденных: сравнивает американцев, освободивших вчерашних фашистов, и итальянских граждан, сдавшихся на милость Пятой армии США. Мы вместе с автором и его американским другом гуляем по пригородам и улочкам Неаполя, все глубже погружаясь в воды отчаяния и унижения, мы вместе оплакиваем Италию. Главная метафора унижения — проституция девушек и детей, повсеместный голод, освободительные бомбардировки сокровенных античных руин.

Малапарте находит парадоксальный способ, чтобы рассказать об этом травматическом опыте:

— Что вы имеете в виду, говоря «купить голод»? — спросил генерал Корк.
— Я имею в виду купить голод, — ответил я. — Американские солдаты думают, что покупают женщину, а покупают ее голод. Думают, что покупают любовь, а покупают кусок голода. Если бы я был американским солдатом, я купил бы кусок голода и отвез бы его в Америку в подарок моей жене, чтобы показать ей, что можно купить в Европе за пачку сигарет. Прекрасный подарок — кусок голода.

Все метафизические танцы Малапарте ведет вокруг неизбежного во все времена малодушия человека — тот всегда найдет, как спасти свою шкуру. Свои шкуры спасают Муссолини и Гитлер, потому что они отбиваются из последних сил. Точно такие же шкуры спасают условные Сталин и Жуков, потому что они наступают и теснят врага. По Малапарте, когда ты борешься за свою жизнь, категории хороший-плохой и правый-неправый теряются, им на смену приходит заурядность, мелочность и страх смерти абстрактного человека из плоти и крови.

Интересен взгляд автора на «героев завтрашнего дня» — все это с неудобной позиции интеллектуала, который не только не отрицает преступлений и позора своего народа, но и солидаризируется с его судьбой. Это все понимающий и принимающий взгляд без условий и оговорок, ведь «Христос ждет от людей сострадания, а не солидарности»:

«Одним прекрасным утром мы перешли реку и взяли Флоренцию. Из помоек, погребов, с чердаков, из шкафов, из-под кроватей, из трещин в стенах, где они жили «в подполье» уже месяц, вылезли, как крысы, герои последнего часа, тираны завтрашнего дня. Героические крысы свободы, которым однажды доведется захватить Европу, чтобы возвести на развалинах чужеземного владычества царство собственной тирании».

То, что в середине прошлого века читалось как легкие репортерские заметки о пережитом — сегодня что-то сродни Томасу Манну — временами тягучее, запутанное, с едва намеченной волнистой фабулой и тройным дном модернизма (к тому времени уже явления архаического). «Шкура» — текст о «нашей» войне, который стилистически противоречит «нашей» эстетике, самому способу восприятия. Мы привыкли, что Родину нужно защищать до последней капли крови, ни шагу назад, все для фронта — а здесь главный герой жалеет вчерашних фашистов, жалуется на то, что их слишком медленно и неосторожно освобождают от недавних союзников. «Шкуру» Курцио Малапарте можно рассматривать как новый опыт, свежий (1949 года) взгляд на ту войну.

Кажется, я начала понимать, почему многих бесят "Благоволительницы" (которых я, впрочем, так и не дочитала). Побывать на поле боя и стать свидетелем военных преступлений - это, конечно, нефигово травмирующее событие, даже если ты фашист, и оказаться в ссылке по политической статье - тоже. Но каким же все-таки нытиком предстает в этой книге Малапарте! Практически каждая глава построена примерно по такой схеме:

• Малапарте и его сытые, закалённые, прекрасно экипированные спутники из американской армии становятся свидетелями какой-нибудь гадости в опустошенном войной городе (детская проституция, драки за свободное место на кладбище, чтобы поскорее закопать своего покойничка, геи - для Малапарте, похоже, они мало чем отличаются от карлиц-проституток).
• Спутники приходят в ужас, Малапарте начинает глумиться в духе "И чего это вы скривились, вам же на самом деле нравится? Признайтесь, вы ведь сами были бы не прочь вставить этому ребенку? Вы ведь, в конце концов, за этим сюда и пожаловали? Так ведь? Так ведь?!!!!"
• Гвоздь программы: Малапарте продолжает: "И чего? Я бы тоже купил ребенка, продал бы собственного отца, удавил бы старуху за три копейки - потому что я такой же урод, как и вы, потому что меня самого продали, как и всё моё поколение..." и т.д.
• Ошеломленные спутники бормочут что-нибудь вроде "нам так жаль...", начинается следующая глава, всё повторяется начиная с пункта 1.

Невыносимая боль, обжигающая нутро и разъедающая душу. Боль от которой нельзя избавиться, и которая на всю жизнь останется в тебе кровоточащими шрамами.

Эта боль – быть свидетелем упадка своего народа, наблюдая каждый день его низость и аморальность, осознавая всю второсортность своих соотечественников.

Эта боль – ежедневно смотреть в глаза победителям, пользующим твоих мужчин и женщин, словно-то последние шлюхи.

Тяжелейшая книга о том, как побеждённые, вступив в ряды союзников, становятся победителями.

Те самые побеждённые, кому «выпала честь проиграть войну таким любезным, красивым, элегантным, добрым и щедрым американским солдатам. Этой христианской армии, карающей грешников, которая пришла наказать плохих и воздать хорошим, вытащив из греха людей и народы».

Однако чего касались эти прекрасные, любезные и элегантные солдаты, непременно разлагалось и гнило. Своей добротой они занесли в Неаполь чуму.

В Неаполь стекались победители. Это были, вдохновлённые идеями Маркса, Ленина и Сталина, тысячи гомосексуалистов со всего мира. Они шли на врага с идеей гомосексуального марксизма – коммунизмом, который строили занимаясь педерастией. Их ряды пополнялись сотнями доведённых до отчаяния юнцов, продовавших свои тела за кусок хлеба. Коммунистическая армия росла. Теперь её было не остановить.

В этом мире в одночасье не осталось ничего светлого и свобода воняла одинаково с рабством. Вся Европа превратилась в кусок смердящего мяса. И только Феб. О, дивный Феб! Хранил в себе частичку доброты. Этот пёс стал единственным верным существом на всём белом свете, стал поддержкой, когда все вокруг отвернулись. Да, Феб для меня – всего лишь собака со страниц романа. Но я готов петь оду его поступкам. И если вы когда-нибудь разочаруетесь в обществе, взгляните на своего пса. Своей преданностью он подарит вам надежду.

Закончить рецензию этой книги можно, наверное, только перенеся в неё авторский конец. Это прекрасное великолепие грязи и боли, резкости и патриотизма.