«Сказание о князьях владимирских» и идеология царства
Обычно, когда говорят об имперской идее в России XV–XVI вв., в одном ряду рассматриваются московские царские инсигнии, визуальные репрезентации царской власти, послания псковского старца Филофея и комплекс сказаний о переносе царских регалий и атрибутов духовной власти на Русь – «Повесть о вавилонском царстве», «Послание о Мономаховом венце», «Сказание о князьях владимирских», «Повесть о белом клобуке». Названные здесь литературные памятники сформировались не одномоментно и имели ограниченный круг бытования. Исследование рукописной традиции «Сказания о князьях владимирских» и близких к нему памятников позволило ученым выдвинуть ряд датировок для возникновения ранних редакций «Сказания» к рубежу 1510–1520‑х гг. Этой предварительной, но взвешенной по ряду критериев дате противоречит считающееся самым ранним в данном комплексе «Послание Спиридона-Саввы» и текстологические особенности так называемой «Чудовской повести», которую А. А. Зимин относил к концу XV в. Согласиться с этими концепциями не представляется возможным, поскольку Спиридон-Савва, не имея ни компетенции, ни необходимых для этого знаний, не мог быть заказчиком сочинения, играющего ключевую роль в дипломатических отношениях середины 1510‑х гг. и более позднего времени. Спиридону-Савве приписали Послание его (фиктивного) авторства – как на соборе 1666–1667 гг. «Повесть о новгородском белом клобуке», накладывая на нее запрет, приписали Дмитрию Малому Герасимову, будто бы написавшему ее «от ветра главы своея».
На другую распространенную ошибку в интерпретации «имперских легенд» также уже указывалось. «Сказание о князьях владимирских» в момент своего возникновения не имело ничего общего – ни в текстологическом смысле, ни своими авторскими кругами – с доктриной Третьего Рима: у этих двух идейных комплексов, как показал А. Л. Гольдберг, несходные истоки и контексты первоначального бытования. «Сказание» отразило заказ на историческую легенду, нацеленную на конструирование в прошлом благоприятных условий для узаконения царского титула в России, возведение местной царской власти к библейским патриархам, развенчание генеалогии великих князей литовских, обоснование прав на равенство с императорами Священной Римской империи и византийское наследство, воплощенное в коронационных инсигниях.
До 3-4 августа 1514 г., когда в договорной грамоте Максимилиана I и Василия III великий князь на трех языках был титулован царем, а условия договора между сторонами подразумевали создание военного союза, – общий контекст российской дипломатии этому комплексу задач не соответствовал. Ни риторика чина венчания на великое княжение внука Ивана III князя Дмитрия Ивановича в 1498 г., ни интеллектуальные конструкции из окружения великой княгини Софьи Палеолог, ни авторитет московских представителей великокняжеского и королевского рода Гедиминовичей при московском дворе на рубеже XV–XVI вв., ни высказывания о власти интеллектуалов той эпохи не противоречат этому выводу и этой датировке.
Текст «Сказания» не получил широкого распространения, и этой особенностью московской книжной культуры, в частности, объясняется то, что источники «Степенной книги» и ранние версии Прусской легенды не были известны еще Г.-З. Байеру, Г.-Ф. Миллеру, В. Н. Татищеву, А.‑Л. Шлёцеру и Н. М. Карамзину.
Появление в римском и русском прошлом родичей Октавиана Августа в обход Византии закладывало основания российской власти, тогда как Владимир Мономах будто бы получил их от ослабшего в войнах византийского деда и венчался первым царем «великиа Русия» (причем царем православного мира, поскольку католики «отпали» от христианства будто бы еще в IX в.). Связующим звеном между Римской Империей, Византией и Русью служило фантастическое сказание, перекроившее сведения летописей:
И в то врѣмя некий воевода новгородьцкий именем Гостомысл скончевает свое житье и созва вся владелца Новагорода и рече им: «О мужие новгородьстии, совѣт даю вам аз, яко да пошлете в Прусьскую землю мужа мудры и призовите от тамо сущих родов к себѣ владелца». Они же шедше в Прусьскую землю и обрѣтоша тамо нѣкоего князя именем Рюрика, суща от рода римъскаго Августа царя. И молиша князя Рюрика посланьницы от всех новгородцов, дабы шел к ним княжити. Князь же Рюрик прииде в Новъгород, имѣя с собою два брата: единому имя Трувор, а второму Синеус, а третий племенник его именем Олег. И оттолѣ наречен бысть Великий Новград; и начя княз великий Рюрик первый княжити в нем.
Невозможно согласиться, что этот рассказ носил неофициальный или полуофициальный характер: именно такие вымыслы Посольский приказ апробировал на дипломатических партнерах, и исторический отрывок из «Сказания» в чинах царского венчания Ивана IV и Федора Ивановича также был рассчитан, прежде всего, на иноземцев.
Сказания о царском прошлом России свою задачу не выполнили и не могли выполнить – прежде всего, они не получили распространения среди читателей (судя по всему, для этого и не предназначались) и не убедили дипломатических партнеров в том, что российские князья имеют право называться царями. Возможно, функция имперских exempla и заключалась в том, чтобы звучать в церемониальной обстановке без особой надежды на проверяемость. Вместе с тем важно отличить различные составляющие в том, что путем многократных и разновременных усилий приняло вид единой истории.
Один из самых продуманных ответов местным «федералистам» прозвучал в «Сказании о князьях владимирских», памятнике рубежа 1510–1520‑х гг. Осколки нескольких исторических сообщений соединились в нем при помощи ряда вымыслов в одну схематичную доктрину. Будто бы царская власть наследовалась в России из домонгольской Руси благодаря соединению, буквальному схождению и принятию в чинах облачения, всех форм власти из высших империй мира. Исконной для всех властей последней земной империей, осмысленной из перспективы видений пророка Даниила, является Римская империя Октавиана Августа. Согласно московской легенде, его родич (предполагаемый брат) Прус получил в управление земли к северу от Империи и заложил Пруссию и Россию (Руссия – наследница Пруссии еще и по созвучию, хотя в «Сказании» об этом не говорится и подобные параллели никак не заявлены). Потомок Пруса Рюрик основал династию русских князей. Потомки Рюрика на какое-то время забыли о своем царском прирождении – непонятно почему.
Не знали этого ни в Москве в 1510‑е гг., ни в Европе XVI–XVIII вв., где эти легенды приходилось выслушивать на посольских приемах и в царских посланиях. Ни князь Владимир Святославич, ни князь Всеволод Ярославич, женившиеся на императорских дочерях, не вспоминали о своем царском титуле. Летописные памятники и европейские хроники не донесли о подобных амбициях никаких сведений. Будто бы благодаря военным демаршам и обмену посольствами регалии царской власти были получены сыном Всеволода и внуком Константина IX, Владимиром Мономахом, и им находились точные аналоги в «казне» московских государей начала XVI в. Как сохранялись эти аналоги многие столетия в своем первозданном виде и почему они настолько не похожи на царские регалии как самой Византии, так и Европы – ответов у книжников начала XVI в. не было.
Все недочеты общей схемы можно было списать на скороспелость этой истории, а также на ее тенденциозность – вымысел московских книжников призван был настроить Священную Римскую империю благожелательно по отношению к Москве как к своей ровне и наследнице Империи Палеологов и неблагожелательно по отношению к Ягеллонам, о которых в «Сказании» приводилась краткая справка с вымышленной легендой их происхождения от конюха (а не брата) князя Витеня (Витена) по имени Гегеминик (Гедимин, от него и его потомки – Гедиминовичи). Легенда была создана спешно «из того, что было», соединяя три союзных государства в исконное единое целое – Герцогство Бранденбургское, Священную Римскую империю и Русское государство. Как только поменялись обстоятельства и этот «Тройственный союз» распался, легенда превратилась в тяжелейшую обузу российского политического символизма.
Оказалось, что не продуманы были почти все ее важнейшие составляющие, и на их проработку критически недоставало информации. В какой степени родства с Октавианом Августом был Прус? Сколько поколений отделяло Пруса от Рюрика? Кто были эти пропущенные колена и почему их пропустили все доступные источники? Почему ко времени переговоров о царских регалиях Константин Мономах был уже не один год мертв? Где взять упоминания царских регалий на русских землях после их переноса из Византии и почему их не использовали так долго? Почему до Василия III никто из его ближайших и дальних предков не выдвигал подобных претензий и не приводил подобных аргументов? Почему ни в русских, ни в польско-литовских памятниках не отразились представления о низком происхождении Гедиминовичей, а в Москве князья из этого рода продолжали считаться первостепенной знатью и опережали в местническом счете даже местных суздальских князей?
На эти вопросы ответы были даны не единовременно, а по мере осторожного приспособления легенды к дипломатической конъюнктуре, нередко благодаря цепной реакции, нагромождающей новые вопросы на старые домыслы. С восточными юртами и Османской империей наследование от Пруса и Октавиана Августа никогда не обсуждалось и даже не упоминалось. Этой «имперской идеи» нет, поскольку нет прагматической надобности в подобном аргументе. Поскольку он не всеохватен, его не следовало бы и относить к миру идей. Понятие «империя» большинству восточных соседей России ничего не говорило. Империя Чингисхана имела своих наследников, к числу которых потомки Рюрика могли присоединить себя по женской линии, однако никаких матримониальных связей с татарскими царевнами у московского правящего дома не было, а связи царевичей-Чингизидов с московскими княжнами в расчет в данном случае не шли. Монгольское родство ни разу не было использовано в Российском государстве для обоснования имперского статуса. Царский и великокняжеский титулы в российской дипломатии на восточном направлении были начиная с 1547 г. единственным – и достаточным – постоянным механизмом статусной конкуренции со стороны Москвы, однако никакой иной предыстории, кроме царствования «господаря всея Руси» Ивана III на своих землях и венчания Ивана IV на царство, на этих направлениях не возникло. Сузить бытование российской имперской риторики позволяет только европейская дипломатия России. В отношениях с европейскими государями, которые в России считались низшими по статусу по сравнению с российскими монархами, в качестве ultima ratio вступал в силу исторический аргумент. В Европе жертвами этой супрематистской доктрины стали страны, считавшиеся в Москве второсортными. Это Великое княжество Литовское и Корона Польская, государства Ливонии, Шведское королевство, Датское королевство после его раскола, Английское королевство, позднее – республики Венеция и Соединенные Провинции.
На польско-литовском направлении римское наследие вызвало наиболее бурное обсуждение, и не случайно именно здесь, как ни на одном другом участке российской дипломатии, краткие исторические экскурсы переросли в противостояние за имперские амбиции, за авторитеты в истолковании прошлого и права на будущее. До 1547 г. начавшаяся еще в конце XV в. война между Москвой и Вильно не приводила стороны к имперскому аргументу. Несмотря на внешнюю нелогичность такого вывода и стремление исследователей найти идеологические подноготные в позиции Москвы, на всем протяжении этого периода российская дипломатия не выступала в переговорах с Великим княжеством Литовским с позиций имперского превосходства и не приводила в защиту своих претензий ни римской, ни византийской, ни библейской доктрины, сколь бы то ни было напоминающей теории имперского наследия, Второго Константинополя, Третьего Рима или Нового Иерусалима. В 1503 г. папе Александру VI и выступавшему от его имени кардиналу Регнусу из Москвы отвечали о причинах разногласий с Литвой:
И мы надеемся, что папе то гораздо ведомо, что короли Владислав и Александр отчичи Полского королевства да Литовские земли от своих предков, а Русская земля от наших предков, из старины, наша отчина…
Прагматикой наследственного «своего» и «нашего» ограничивается московская аргументация. Не звучало даже мелькнувшее в московской летописи этого времени не вполне ясное заявление о «собирании земель», ставшее в эру классической российской историографии оплотом в концепции централизации. Право Москвы на Смоленск, Северскую землю, верховские княжества и в целом на Русскую землю обосновывалось связкой вотчинной доктрины и jus belli, которых было достаточно, чтобы вести многолетнюю войну (возобновившуюся после смерти Василия III в годы Стародубской войны в 1534–1537 гг.).
Когда и в каких обстоятельствах римский император Прус выступил на дипломатическую сцену и стал конкурентом своего названого брата Октавиана Августа?
«Сказание о князьях владимирских» своими истоками связано с московским дипломатическим ведомством и «прусским» вопросом. В тексте названы доставшиеся Прусу во владение четыре города – Торунь (Thorn), Мальборк (Marienburg), Гданьск (Danzig) и Хвойница (Хойнице, Konitz), которые после войны Тевтонского ордена с Короной Польской в 1466 г. находились под властью польских королей. Ни Василий III, ни Иван IV своим декларируемым происхождением от Пруса не добивались власти над этими городами. Иван Грозный в переговорах с польско-литовской стороной опровергал попытки приписать ему подобные претензии. Намек был иной – на равных имперских правах прусских магистров-герцогов и великих князей владимирских и московских. Родословное происхождение Василия III от Пруса должно было доказать единство русско-прусского монархизма, статусное равенство Пруссии и Русского государства. Это, в свою очередь, поддерживало план Москвы на формирование антипольской коалиции, столь необходимой великому князю после завоевания Смоленска (1 августа 1514 г.) и поражения московского войска под Оршей (8 сентября 1514 г.). Выход из антипольской коалиции Максимилиана I привел к укреплению союза России и Ордена и московскому соглашению между двумя государствами 10 марта 1517 г.
Вероятно возникновение «Сказания о князьях владимирских» в обоснование прав России на земли Великого княжества Литовского, а Пруссии – на города Ордена, оказавшиеся по Второму Торуньскому трактату 1466 г. под властью польского короля. После Венского конгресса 1515 г., на котором император Максимилиан I и король Сигизмунд I заключили договор, Русское государство выступило в качестве гаранта исторических притязаний Прусского государства, а происхождение Василия III от Пруса доказывало его статус, равный с имперским по отношению к прусским герцогам. Этому выводу не противоречат соображения Р. П. Дмитриевой о возникновении «Послания Спиридона-Саввы», положенного в основу «Сказания», между 1511 и 1521 гг. Переговоры с С. Герберштейном в апреле–ноябре 1517 г. еще никак не проявили интерес московской стороны к Прусской легенде, а появление вместо нее Югорской доктрины показывает с высокой степенью вероятности, что к 1517 г. Прусская легенда еще не сложилась. Это позволяет уточнить концепцию Р. П. Дмитриевой. Наиболее вероятным периодом для датировки «Сказания о князьях владимирских» нам представляется 1517–1521 гг.