Император Святой Руси

Великий князь как император

До конца XV в. фактическими правителями (носителями высшей светской и военной власти) русских земель были князья. Царства – будь то римские, европейские, турецкие или татарские – не вызывали у писателей русских земель и у князей ни зависти, ни тревоги за свой суверенитет, ни амбиций возвыситься при помощи титула над другими князьями. Использование титулов каган, василевс, царь, цесарь применительно к носителям высшей власти в русских землях было эпизодическим и протокольным, при этом никогда не становилось наследственным. Расцвет в конце XV – начале XVI в. «царской» риторики в окружении Ивана III и Василия III (в числе прочих у таких близких к посольскому ведомству авторов, как Вассиан Патрикеев, Ф. И. Карпов, Максим Грек) также предполагал совершенствование качеств правителя у носителя великокняжеской власти. Образцами для подражания оставались в этот период князья прошлого – их лики воссоздавались в житиях и оказывали непосредственное влияние на круг сравнений и на политические ориентиры.

С конца XV в. и вплоть до революций начала XX в. имперский статус вызывал оживленный интерес у правителей различных регионов Руси и России, однако единства в восприятии имперских традиций также не существовало. В отношениях с европейскими государствами, но не со Священной Римской империей и не с Ягеллонами, в конце XV в. российская дипломатия отстояла царский статус. Прежде всего, из ближайших соседей, – с молдавскими господарями и Данией. Около 1488–1490 гг. Иван III предпринимал попытку отказаться от великокняжеского титула в пользу господарского «всея Руси» в отношениях с наследниками Орды, прежде всего с казанскими потомками Улуг-Мухаммеда, крымскими Гиреями, Большой Ордой, Казанью и Астраханью. Эта попытка не принесла успеха, хотя она могла приравнять господарский титул к царскому (ханскому). Отказ от царского титула происходил осмысленно и демонстрировал осознанное, в полной мере обоснованное с позиций Ивана III нежелание превращать себя в царя, а страну – в царство. С 1472 г. Иван III – в браке с Софьей Палеолог и формально включен в борьбу за Византийское наследство. Браки между Рюриковичами и византийскими династическими отпрысками случались и ранее, но ни в прошлом, ни на рубеже XV–XVI вв. они не вызывали на Руси амбиций превратиться в «такую же» империю, какой был Второй Рим. Имперские притязания Москвы определились в этот период как адресованные партнерам в одном-единственном регионе – Центральной Европе и Империи Габсбургов. В 1489 г. Иван III отказался принимать королевскую корону из рук императора Священной Римской империи, поскольку в его понимании царский и королевский титулы вступали в противоречие с титулом господаря, а следовательно, наносили ущерб суверенитету московского правителя над Русской землей.

Статусное неравенство с ордынскими царствами не тревожило Москву. Когда в 1480 г. ростовский архиепископ Вассиан Рыло обратился к «благовѣрному и христолюбивому, благородному и Богом вѣнчаному, Богом утверженому, въ благочестии всеа вселенныа концих въсиавшему, наипаче же во царих пресвѣтлѣйшему и преславному господарю великому князю Ивану Васильевичю всея Руси», конструкция во царех призвана была подчеркнуть чуждость этого титула Ивану III, подлинный титул которого на тот момент включал три определения – господарь / великий князь / всея Руси. Впрочем, далее в послании автор называет Москву «царствующим градом», правление великого князя – царствованием, а его самого величает «великим русских стран христьанским царем» и обращается к нему вежливо «Царское Твое Остроумие». Это – череда одного и того же аргумента. Царский титул хана Ахмата останавливал Ивана III от военного сопротивления, и Вассиан наставляет великого князя игнорировать статус врага православного христианства, принять евангельскую миссию «пастыря доброго» и дать отпор узурпатору, «оному окаанному мысленому волку, еже глаголю страшливому Ахмату». Ахмат, губитель христиан и мусульманин («бесерменин»), похваляется на отечество Ивана III («твое отечьство»). Защиту царства Вассиан уподобляет освобождению Израиля Моисеем, Иисусом Навином «и иными». Прежде чем перейти к череде библейских параллелей, которые продолжены историческими образцами и мотивами покаяния, Вассиан заклинает:

Помысли убо, о Велеумный Господарю, от каковы славы и в каково безчестие сводят Твое Величество! И толиким тмам народа погыбшим и церквам Божьим разореным и оскверненым, и кто каменосердечен не въсплачется о сей погыбели! Убойся же и Ты, о Пастырю, не от Твоих ли рук тѣх кровь взыщет Богъ, по пророческому словеси? И гдѣ убо хощещи избѣжати или воцаритися, погубив врученное Ти от Бога стадо?

Никаких дополнительных ритуалов для признания царского титула, статуса, формул вежливого обращения и царских прерогатив Ивана III в своих владениях архиепископ Вассиан не ищет и не считает их нужными. Хан Ахмат – узурпатор и разоритель христианского царства. Однако слова гдѣ убо хощещи избѣжати или воцаритися говорят о том, что царство не равносильно последней империи. Царь – носитель царства, и его права незыблемы, поскольку он наделен пастырской миссией, а не в силу сакральности или властной сущности земли-отечества или ее народа. Упоминаемые в послании тьмы народа и всенародная молитва – это гибнущие от врагов-иноверцев христиане и молящиеся за православного царя все христиане, а не русские подвластные Ивана III.

Можно предположить, что ростовский архиепископ Вассиан поддерживает тот круг представлений, который предполагал возвышение великокняжеского титула над царским. Отличием между Москвой и ордынскими юртами в посольских отношениях стал именно великокняжеский титул Ивана III и его наследников. Сулейман Великолепный не титуловал ни Василия III, ни Ивана Грозного царем, но в Москве в переводе его грамоты от марта 1544 г. появилось сближение титулов султана и великого князя, впрочем также позволяющее судить о неготовности московских властей при помощи перевода достигать титульного равенства московского государя верховному правителю Турции:

Салтан Сулейман шах, над цари царь и над короли корол, и великий царь Констянтина-града румелския всея островы и наталийския, сирумскаго и ерусалимского, и Месопотамия, и всея Египецкия и Ефиопския и всего Момория царства моего велѣния. Ивану Василевичю, великому царю московскому и иных многих…

В делопроизводстве позднее, с 1547 г., принялась формула «царь и великий князь», которая отличала московского правителя от ордынских «царей» и «царевичей». Титулы «царя казанского», «царя астраханского» и «царя Сибирской земли» вытесняли из российской исторической памяти прежде всего ордынское владычество. Однако и до этого «болгарский» титул великих князей позволял «не замечать» ордынского господства в Поволжье и настаивать на древней принадлежности русским великим князьям Булгара вместе с Нижним Поволжьем (Иван Грозный заявлял даже, что и с Тмутараканью, которую называл предшественницей Астрахани). И на практике более значимым было, что Девлет-Гирей, признавая московского властелина царем, отказывал ему в титулах правителя Казани и Астрахани и не считал московского царя себе ровней: титул хана «Великие Орды великий хан» отсылал к наследию Большой Орды и Орды Чингисхана (Тахт эли, Тахт мемлекети).

В отношениях с Ногайской Ордой в ходе борьбы за власть между ее кланами практиковались другие формы превосходства. Ногайские князья обращались к Ивану IV как к наследнику Чингисхана, однако для любых высших правителей Орды из подлинных потомков Чингисхана это обращение было абсурдным. При этом мирза, то есть, по московским меркам и по фактическому положению в степной иерархии, князь, Исмаил в 1555 г. настаивал на своем превосходстве над Иваном IV, не обращая внимания на его царский титул и обращаясь к нему как к младшему брату, призывая признать свое подчиненное положение. Позднее Исмаил закрепился на своем престоле и признал в московском царе «всем татарам государя» (barça tatarning), что приравнивало Ивана Грозного к Девлет-Гирею в глазах Сефевидского Ирана, но не гарантировало ни безграничной власти, ни, тем более, признания московских претензий со стороны самого Крыма. Как отмечает М. В. Моисеев, эта практика ничего не значила и для детей бия Ислама, которые не видели прецедента в суждениях своего отца и поднимали вопрос о равенстве с московским царем снова и снова.

Идеал «белого царя» (ак-хана) как вольного верховного правителя северного юрта обратился в тюркском источнике конца XVII в. «Книга о Чингисхане» в представление о том, что «Московская орда» была юртом Чаган (Саган)-хана, что позволяло рассматривать Российское государство как одну из орд. Как показывает В. В. Трепавлов, к Петру I бухарский хан Убейдулла в 1703 г. обращался как к полновластному защитнику государства воинственному и доблестному Чаган-хану.

Не был принят в Москве и византийский сценарий. Венчание внука Ивана III в 1498 г. по византийскому «малому» (цесарскому) чину подчеркивало стремление деда закрепить престолонаследие в России за потомком от своего первого брака, однако никаким образом не превращало его самого в василевса, а, наиболее вероятно, намеренно исключало эту возможность. В задачи Ивана III входило как раз не становиться василевсом – чтобы не вызывать раздоров по поводу византийского наследия в династии Палеологов (она продолжала существовать и формально пресеклась в 1533 г.) или чтобы не унижаться перед партнерами, которые видели в Византии и Палеологах политических лузеров, превративших свое благочестивое царство в «темное и беззаконное». Великая княгиня Софья Фоминична и дети великого князя от второго брака так и поняли намерения стареющего монарха, что вызвало длительный династический кризис, завершившийся заточением и гибелью «цесаря» Дмитрия Ивановича (позднее князь А. М. Курбский называл его «боговѣнчанным царем», чтобы тем самым еще сильнее унизить Ивана Грозного). Открытым демаршем в адрес византийского наследия было и венчание Ивана IV. Обычно это ритуализованное событие воспринимается в позитивном ряду как деяние, нацеленное на принятие царства. Для своего времени в нем было не меньше не столь очевидных сегодня негативных подтекстов. Возможно, венчание на царство готовил себе еще Василий III, но ему приходилось противостоять уже не только своим братьям, но и памяти о «византийском» эксперименте отца. Для современников византийская обрядность вызывала в памяти венчание Дмитрия Ивановича, что на фоне неразрешимой проблемы престолонаследия вплоть до 1530 г. угрожало перерасти в новый династический кризис.

Еще князь А. М. Курбский выражал в глоссе к «Новому Маргариту», переведенному им с сотрудниками в эмиграции, то отношение к имперскому титулу, которое было характерно для его современников. В гомилии Иоанна Златоуста «О кресте и разбойнике» читаются слова:

Зриш, коликих благ виною нам крест есть? Поведай ми царствие! Воспоминаеш, что царскаго зриш? Гвоздие и крест есть что видиш! «Но сам крест, – рекл, – царствие есть!», – и того ради царем его нарицаю, иже распята зрю! Имъператоров есть за всѣх умирати, и царя добраго за всѣх полезность никогда же отрицатися мук. Сам рекл, иж «пастыр добрый душу свою полагает за овцы свои». И того ради император добрый душу свою за тѣх, коих управляет, полагати поспешается: иже тогда душу свою за нас положил, про то его императором нарицаю.

Этот перевод и использованное в нем слово «император» могли отражать переводческие компетенции не самого Курбского, а его сотрудников, искусных в «римской беседе», как он сам признавал. Более вероятно его личное участие в составлении глоссы к первому упоминанию «имъператоров» в данном отрывке:

Сказ. Император различне на нас (так. – К. Е.) язык толкуется. Овогда – цесар, овогда – воевода великий, овогда – вож воев албо народов.

В других случаях слово императоры не рассматривается у Курбского даже как титул, а сопровождается глоссой: повелители. Впрочем, и монархию в глоссе к переводному тому «Иоанн Дамаскин» толкует как «единоначалие» – в приложении к единству Отца, Сына и Святого Духа («согласие убо тое, еже ко соединению естественному монархия»). Ни монархическая власть, ни имперская для князя Андрея Михайловича – не предмет политической рефлексии. Имперский титул – не предел мечтаний светской власти и не лучшая замена для царского титула, который уподобляет правителя Царю Небесному. Однако вместе с тем царский титул накладывает на правителя обязательства, сопоставимые с крестными муками. По Иоанну Златоусту: «Того ради царем его нарицаю, иже распята зрю». Крест – это и есть царство Христа, и если у Златоуста различие между имперским титулом и царским в этом отношении сглажено, то в своей глоссе Курбский все же подчеркивает, что титул императора применяется и в отношении цесаря, и говоря о «великом воеводе» (этот аналог в тезаурусе Курбского указывал на московскую военную иерархию, поскольку в польско-литовском контексте отсутствовал), и даже о военных и народных вождях. Вряд ли все три параллели устраивали реформаторов, инициировавших и осуществивших в конце 1546 – начале 1547 г. венчание Ивана IV на царство и его венчание с Анастасией Романовной, ставшей в силу венчания с царем царицей.

Разработанное осенью 1546 г. при участии митрополита всея Руси Макария и осуществленное 16 января 1547 г. венчание Ивана IV на царство и сразу вслед за ним – венчание с Анастасией Романовной (Захарьиной) 3 февраля 1547 г. создавало недвусмысленный ряд приоритетов: на первом месте для Москвы была местная церковная легитимность, в противовес Константинопольскому патриархату, который позднее поставили перед свершившимся фактом; на втором – соблюдение старательно разработанного обряда, во многих деталях и сущностных установках далекого от принятых как в католической Европе, так и в Византии образцов; на третьем – создание царской династии, которая после неудачного первого брака Василия III могла рассматриваться лишь как дополнение к уже свершившемуся носителю царской власти. Для Анастасии Романовны не было создано ни своего чина венчания на царство, ни особого обряда повторного венчания на царство обоих супругов. Она становилась царицей в силу самого венчания в брак с царем. Как показали события 1547–1556 гг., митрополита всея Руси Макария и его окружение, разработавших проект венчания юного великого князя Ивана Васильевича на царство, тревожило сакральное верховенство восточных патриархов, и на рубеже 1550–1560‑х гг. пришлось пойти на подлог, чтобы снять вопросы о православной легитимности венчаний в январе–феврале 1547 г.

Как и в правление Ивана III, царский титул был для московских властей выражением равенства не с Византией, а со Священной Римской империей. В 1514 г. на фоне разгоревшегося конфликта между Ягеллонами и Габсбургами Максимилиан I допустил в своем послании Василию III титул «царя» («кайзера»). Уже через три года в Вене отказались от этого титула, замирившись с Ягеллонами, и если для Москвы грамота 1514 г. представляла дипломатический прецедент, то для Вены и Кракова это событие не имело того же значения. В Вене продолжали видеть в Московской Руси далекого партнера, чьи интересы и имперские амбиции не стоили неоднократно скрепленного браками династического союза Габсбургов с Ягеллонами. Именно в результате Венского договора Сигизмунда I Старого с Максимилианом I 1515 г. Москва изменила взгляд на имперский статус великого князя в европейской дипломатии. Одним из пунктов соглашения между императором и королем было снятие вассальной зависимости Пруссии от Священной Римской империи и превращение магистра Прусского ордена герцога Альбрехта Бранденбургского в независимого суверена. Василий III направил усилия на то, чтобы создать союз с Пруссией, возможно отдав ему в жертву единство России с Гиреями, которое разладилось после таинственной – и тем более подозрительной для Салачика – гибели последнего заложника и гаранта российско-крымской дружбы Абдул-Латифа, сына Нур-Султан и пасынка ее третьего мужа Менгли-Гирея, в ноябре 1517 г. Актуальность имперского наследия в его обновленной римско-византийской версии наметилась в России после двух этих перемен – создания союза Габсбургов с Ягеллонами и разрыва союза между Рюриковичами и Гиреями.

Для верховных монархов Европы эти перемены в далекой России на всем протяжении XVI в. и позднее вплоть до начала XVIII в. не звучали сколько-нибудь внушительно. Не был имперский статус Москвы указкой и для Крыма: Чингизиды Гиреи видели в Рюриковичах не могущественных потомков Палеологов или Октавиана Августа (или, тем более, их матримониальных родственников), а своих холопов-данников, и амбиции ногайских князей считаться старше московского царя уже после его венчания на царство, даже если не всегда удачные, этот статус Османской Порты и крымских Гиреев надежно поддерживали. Отношение Габсбургов к Москве во многом было следствием и основанием для нового межгосударственного порядка, возникшего в 1515–1518 гг. Имперский посол в Москве Д. Шонберг прямо охарактеризовал Василию III этот порядок в словах о приезде в начале 1518 г. посла к Альбрехту Гогенцоллерну с наказом отговорить его воевать против польского короля:

И не добро, – по мысли императора, – что король прогонится, а царь всея Руси велик учинится.

10 апреля 1525 г. антипольский союз развеялся окончательно и надолго. В этот день Альбрехт Гогенцоллерн принес клятву на верность королю Сигизмунду I Старому («hołd pruski»), который принимал оммаж в королевских регалиях и короне, полученной еще Болеславом Храбрым от императора Оттона III.

В Москве около 1517 г. и не позднее событий 1525 г. взяли курс на создание альтернативной истории, которая должна была возвысить на фоне Империи одновременно Россию и Пруссию, при этом сняв на юг и восток от Москвы неприятные и отчасти унизительные для великого князя напоминания о союзе с могущественным Крымом. К этой картине имперского прошлого мы еще обратимся, а пока заметим, что с титулами императоров Священной Римской империи также не всегда считались.

Как и на польско-литовском направлении, Иван Грозный пробовал заставить контрагентов признать свой новый титул не мытьем, так катаньем. Свою грамоту от февраля 1560 г. он адресовал императору Фердинанду I только как «королю венгерскому», «Светлейшеству» и «Высочеству». По предположению В. Панова, «это умаление статуса кайзера способствовало прекращению контактов Фердинанда I с Москвой». Единственный раз, когда посольство Ивана Грозного приблизилось к заветному пределу в Вене у престарелого Максимилиана II, оно было срезано простейшей канцелярской уловкой. Когда в 1576 г. послам князю З. И. Сугорскому со товарищи была вручена грамота без царского титула в обращении к московскому государю, послы потребовали возместить упущение прямо по уже написанной грамоте, настояли на своем и дописали титул сами, но их требования скрепить такую грамоту новой печатью не увенчались успехом – в имперской канцелярии никого на тот момент не было, и пришлось послам везти царю распечатанную грамоту с приписанным царским титулом, который, конечно, был скопирован во внутренней документации Москвы и отразился в посольской книге.

В Империи не шли на признание московских амбиций, понимая, что за ними открывается перспектива признать права Москвы на Ливонию и вступить в передел русских земель Речи Посполитой, на что Иван Грозный рассчитывал еще во время Варшавского сейма 1575 г., а в Вене не соглашались, ожидая своего полного права на троны Речи Посполитой. Рудольф II показал свое отношение к Москве как в своих посланиях московскому государю, в которых он не титуловал его царем, так и в латинской рекомендательной (верительной) грамоте, направленной от имени императора «principi Moschorum» (то есть князю московитов) Ивану Грозному с Антонио Поссевино в апреле 1581 г.

На этом фоне в Москве готовили сразу несколько сценариев исторического «воцарения» Ивана III, Василия III и Ивана Грозного. Один из них напрашивался, но его реализовать приходилось на полях исторических памятников – прежде всего летописей и хронографов. Приход варягов на Русь на рубеже XV–XVI вв. был прочитан как физический перенос империи «из Немец». Позднее Юхан III Ваза будет пользоваться этим предлогом, чтобы на непомерные упреки и претензии Москвы в адрес Швеции и ее монархов нанести симметричный ответ: заявления Ивана Грозного о своем немецком происхождении были в Стокгольме восприняты со знанием дела как развитие летописной версии возникновения власти, и это доказывало, что власть пришла на Русь от предков шведских королей, что не противоречило и родословию «от Немец», поскольку под Немцами в России понимали все германские народы, включая Швецию. В Москве старательно следили, чтобы в Швецию не проникли исторические сочинения и родословные книги из России. Их экспорт из России был к 1570 г. полностью запрещен. В Шведском королевстве версия о приходе Рюрика и его братьев-варягов «из Шведского королевства или из вошедших в состав его земель Финляндии и Ливонии» к началу XVII в. станет канонической и будет подробно раскрыта в «Истории о Великом княжестве Московском» Петра Петрея де Ерлезунда (1‑е изд. – 1615 г.) и в диссертации Рудольфа Штрауха «Московитская история» (Дерптский университет, 1639 г.). В России версия шведских монархов о происхождении власти на Руси из Швеции, высказанная как симметричный ответ в борьбе за признание суверенитета Швеции со стороны Ивана Грозного, вызовет резкий ответ лишь в XVIII в. в одном ряду с высказываниями Сигизмунда Герберштейна о ложных претензиях московских правителей на владетельные права в Европе.

Второй сценарий опирался на учение о большой войне у истоков действующих властей Европы и Азии. Создателями этой версии были, видимо, византийские и римские интеллектуалы из окружения Софьи Палеолог, которая и сама оказывала воздействие на развитие монархического проекта в России. Идея предполагала, что Россия – одно из государств, возникших на пепелище разгромленного Рима. В летописных источниках, а также в известных на Руси византийских хрониках и Русском Хронографе подробно освещались нашествия варварских народов на Римскую империю и Византию. Одним из создателей ряда новых государств был поработитель Европы Аттила, пришедший с территории, на которой позднее возникла Русская земля. Один из спутников Софьи Палеолог на русской службе Юрий Малый Дмитриевич Траханиот доказывал в 1517 г. Сигизмунду Герберштейну, что Аттила и его брат Буда – предки Югорской земли и Венгерского королевства. Эта версия формально схожа с историей двух «братьев», Пруса и Октавиана Августа, и могла непосредственно повлиять на ее возникновение. Впрочем, неясно, как именно. В Москве знали сказания о братьях-гуннах, о возникновении венгерской столицы Буды от имени брата Аттилы, о подчинении гуннам Моравии и Польши, отстаивали венгерскую версию происхождения русской Югры, которая была к тому времени в титуле московских господарей, – из этого сочетания легенд делался вывод, что Москва, правя над Югрой, может претендовать на Венгерское и Польское королевства. Московские советники ориентировались на европейские этнологические выкладки (версию о венгеро-угорском родстве сообщают Мацей Меховский в «Трактате о двух Сарматиях» 1517 г. и Петр Рансан в венгерском разделе «Анналов всех времен», опубликованном в 1558 г.). После битвы при Мохаче 29 августа 1526 г. этот сюжет ушел в подполье, поскольку Габсбурги, аннексировав после этой битвы Пожонь и ряд других территорий Венгрии, считали себя наследниками короны святого Иштвана. De facto в 1529 г. корону Сулейман Великолепный передал их противнику и своему вассалу Яну Заполяи, однако его вдова Изабелла Ягеллонка, сестра Сигизмунда II Августа, после смерти мужа была вынуждена 19 июля 1551 г. подписать соглашение о выдаче императору Фердинанду I венгерских инсигний. Противостояние за Венгрию Москва не возобновляла, поддерживая в целом добрососедские отношения с Турцией и Священной Римской империей. В то же время на переговорах с послами не признанного в то время Иваном Грозным короля Речи Посполитой Стефана Батория в январе 1578 г. царь заявил свои права на Вену, сославшись на Дунайские походы своего предка, князя Святослава Игоревича, а в сентябре 1581 г. царь напоминал Антонио Поссевино, что будто бы предок (в данном случае не родословный, а лишь в значении «предшественник») московского царя Изяслав Мстиславич был выше своего шурина, венгерского короля Гезы II:

А звал король угорской великого князя Изяслава отцом… И то тогды каков стан был великих князей киевских, наших прародителей, и полских королей, и каковы полские короли с угорским королем, то вам вѣдомо.

Этот пример из истории XII в. отражал официальные взгляды Москвы на прошлое – из Воскресенской летописи рассказ перешел в Лицевой летописный свод, откуда мог быть заимствован для переговоров с Поссевино (чтобы умерить гнев стоящего под Псковом польско-венгерского короля). Наконец, правовая доктрина, построенная на глубоко анахроничном «великом переселении» гуннов и угров-венгров, не была забыта ни в середине XVI в., когда ее воплотил на своей карте Антоний Вид, опиравшийся на показания московского окольничего-перебежчика И. В. Ляцкого, ни в конце XVI в., когда ее представил в своей книге «О Русском государстве» Джайлс Флетчер (1‑е изд. – 1591 г.). Оба автора – Вид и Флетчер – были связаны с Герберштейном. Первый консультировался с ним, а второй читал его «Записки». У Флетчера заметно смещен акцент: царь, по его словам, считает себя не русским, а немцем, о чем прямо сообщает послам, а Венгрию считает частью «немецкой нации», и Флетчер не соглашается, настаивая на гуннской версии происхождения Венгрии.

Третья доктрина не противоречила первым двум и могла с ними в различных сегментах сращиваться. Согласно этой легенде, имперские князья Рюрик с братьями и их соратники явились на Русь и принесли туда власть и управление, осуществляя их совместно, всем родом. Когда Русь была порабощена татарами, князья совместными усилиями боролись против внешнего врага и избрали из своих рядов первых князей, символизировавших единство княжеского рода в борьбе за православное отечество. Эту версию русской истории отстаивает князь А. М. Курбский в своих сочинениях и глоссах к переводным памятникам. Говоря о смерти князя Федора, которого мы отождествили с князем Ф. А. Аленкиным, а Ю. Д. Рыков – с князем Ф. В. Сисеевым, автор «Истории о князя великого московского делех» пишет:

Другаго князя Федора, внука славного князя Федора Романовича, яже прадеду того царя губителя нашего, в Ордѣ будучи [яже еще в неволи были княжата руские у ординского царя и от его руки власти приимовали], помогл: за его попечением на господарьство свое возведен быти.

Ничего из сохранившихся источников не известно о том, как князь Федор Романович Ярославский содействовал Василию II Васильевичу в получении ярлыка. Вряд ли это был вымысел одного зарвавшегося интеллектуала-ренегата или нонконформиста, который отказался принимать развивающуюся на его глазах каноническую версию событий. Наши знания о взглядах и творческих ориентирах Курбского противоречат самой возможности видеть в нем неформального мыслителя-авангардиста. Случившееся со страной в конце истории борьбы княжат русских за освобождение можно списывать на политическую программу князя-эмигранта, однако это был взгляд, встроенный в логику его общих представлений о русской истории. Курбский считал, что страну создавали и воссоздавали все власти Русской земли, а разрушили две тирании (в его понятиях, «два дракона») – внешние тираны-разрушители (прежде всего крымские Гиреи) и возгордившиеся общими успехами присвоившие их себе внутренние тираны вместе с их женами-чужеземками – Иван III (и Софья Палеолог), Василий III (и Елена Глинская) и Иван IV (вероятно, подразумевается Мария Темрюковна, хотя и отношение к Захарьиным-Юрьевым у Курбского крайне негативное).

Четвертым идеалом для Московского государства служили ветхозаветные цари. В 1547–1553 гг. после московских пожаров в церемониальной Золотой палате был создан визуальный ряд, соответствующий имперским идеалам: в сенях на сводах Моисей выводит избранный народ из Египта и передает власть Иисусу Навину, на стенах 10 батальных сцен из книги Иисуса Навина, а в самой палате крещение и брак с византийской принцессой князя Владимира, посылка даров от императора Константина Владимиру Мономаху и т. д. Предания дополнялись изображениями в парусах Сеней и Палаты праведных царей от Давида до Иосафата и князей от Владимира Святославича до Ивана Грозного. Дэниел Роуленд и Майкл Флайер считают, что, согласно замыслу создателей росписи, Владимир Святославич аналогичен Аврааму, а Иван Грозный – царю Давиду. Однако уже к 1553 г. в Москве сложилось устойчивое представление о том, что первым венчанным царем на русском престоле был Владимир Святославич. Ему точнее было бы привести в качестве соответствия царя Давида на восточном парусе Сеней. По композиционной логике изображения ветхозаветных и русских царей аналогом Ивану IV точнее было бы считать Иосафата, победителя моавитян и аммонитян, благочестивого последователя царя Давида. Символическое наследование при этом не препятствовало родословному, поскольку ветхозаветный прообраз служил и для Иоасафата, и для Ивана IV образцом для подражания, однако подобие в случае Ивана Грозного вступало в противоречие с аналогией – он стремился к тому, чтобы быть подобным царю Давиду, но был сходен по своей земной миссии с одним из его преемников, как сам был преемником равноапостольного Владимира Святославича.

«Немецкую» версию повторяли вплоть до XVIII в., хотя она не вполне отвечала чаяниям московских властей, поскольку нуждалась в дополнениях. Легенда об историческом единстве Югры и Венгров (о братьях Аттиле и Буде) была приемлема до 1526 г. в конкуренции за европейское доминирование, однако становилась негодным ресурсом после битвы при Мохаче и не была частью сакрального наследства, поскольку власть гуннов в обличье угров не имела ничего общего с христианским миром. Было бы ожидаемо обнаружить реакцию московских государей на версию «федералистов». Если такая задача и возникла, то с ней в Москве не справились. Никакого целостного ответа и не могло быть, потому что почвы для него не возникло ни на уровне толкований известных исторических текстов, ни в близких к престолу ученых кругах, которые не отличались литературной изобретательностью и не приветствовали далекоидущих авторских вторжений в прошлое. Как результат, из обрывков и недомолвок в России возникли разрозненные, неполные и на поверку фантастические сказания об имперских правах, которые Н. С. Чаев назвал «церковно-политической фантастикой московских книжников XVI в.».