Глава 2. Император Святой Руси
Наука об империях
Имперское (царское) наследие, несмотря на отчаянные попытки исследователей представить его как целостный символический багаж, никогда не было в России единой традицией и не осмыслено никем из мыслителей как единый комплекс, который был бы встроен в российскую политическую систему или определял ее основания внешним теоретическим усилием. С конца XV в. к великим князьям тверским, а затем – к владимирским и московским начинают обращаться подданные и отдельные заграничные партнеры как к царям (цесарям, императорам). Однако это не приводит к переименованиям, церемониальным декларациям, даже наоборот – великие князья владимирские и московские Василий II Васильевич, Иван III Васильевич и Василий III Иванович предпринимают попытки развить статус великого князя, дополнив его, срастив с различными определениями и возвысив на фоне других русских князей и зарубежных правителей.
16 января 1547 г. состоялось венчание на царство Ивана IV Васильевича. И само это торжество, и последовавшая за ним смена титула великого князя на титул царя и великого князя в официальной документации, а также перемены в международных ориентирах Российского государства могли бы натолкнуть на мысль, что в этот день Россия превратилась в империю. Но что изменилось, если не считать титула монарха, между 15 и 16 января 1547 г.? Можно ли считать, что 15 января 1547 г. Россия уже была империей, а на следующий день этот статус был зафиксирован, закреплен и применен к тем качествам империи, которые уже у страны были? Почему сами высшие власти в России не сочли венчание на царство достаточным, и за ним последовала череда преобразований по обоснованию царского титула, из которых не все были в равной мере успешными? И если царский титул был основанием для превращения России в империю, то почему ни сразу, ни десятилетия спустя после 16 января 1547 г. не сформировался автоматизм в переводе царского титула в имперский, и почему 22 октября (2 ноября по новому стилю) 1721 г. царь (то есть, по логике венчания на царство, верховный правитель, император) Петр I и российская элита сочли необходимым принятие новых титулов – Императора Всероссийского и Отца Отечества? Значит ли это, что еще 21 октября (1 ноября по новому стилю) 1721 г. Российское царство не было империей, а на следующий день ею стало? И что это было за качество, в каком объеме и в какой сфере жизни оно обнаружилось в эти дни в Российском царстве, становящемся Российской империей, и как именно мы могли отличить его от царского статуса?
В научной литературе существование империи в России XVI–XVIII вв. представляется самоочевидным политическим фактом, реализующейся задачей и даже механизмом, препятствовавшим возникновению национального государства и обеспечившим отсталость или особый путь развития. Трудно оспорить ту истину, что в русских землях и Российском царстве и в конце XV в., и в начале XVIII в. были отдельные высказывания (дискурсы и нарративы), повествующие о царствах-империях и выражающие взгляды и отношение к имперскому наследию. Однако ни одно из этих высказываний (дискурсов и нарративов) не содержит ответов на поставленные нами вопросы. Мы, анализируя эти речи, не сможем найти прямых ответов на вопрос: что менялось с принятием царского или имперского титула? Что именно происходило с сувереном и страной в момент обретения этого нового качества? В настоящей работе будет предпринята попытка рассмотреть ряд таких высказываний (дискурсов и нарративов) как единое целое на всем протяжении с конца XV до середины XVIII в., изменчивое на протяжении их бытования в качестве обоснования властных амбиций, политического статуса и объема суверенитета московских, а затем санкт-петербургских монархов. Прежде всего, речь идет о давно введенных в научный оборот сказаниях о переносе власти на Русь и в Москву, а также об их применении в политической (главным образом в дипломатической) практике.
Цель проведенного анализа не в том, чтобы понять некий «истинный смысл» высказываний и сказаний или обнаружить «единственно верные значения» заключенных в них дискурсивных объектов. Вернуться к смыслам и вопросам на понимание важно без отрыва от самих текстов и контекстов их бытования. Возможно (и это предположение служит нам в своем роде рабочей гипотезой), что именно в связках между дошедшими до нас репрезентациями царской и имперской идеи XV–XVIII вв., с одной стороны, и известными ныне фактами бытования (прежде всего имплементации, то есть введения в оборот) этой идеи или – это было бы, как мы увидим, точнее – отдельных идей обнаружится круг ответов, которые позволят разграничить формы власти, и среди них – власть княжескую, великокняжескую, царскую и имперскую, а также подойти к проблеме существования некняжеской власти, власти как таковой.
Наше исследование разворачивается в рамках интеллектуальной истории и в меньшей степени – истории политической культуры и политической антропологии. Увидеть в империях большие политические общности с разветвленной и немонолитной администрацией, конкуренцией местных элит за места в центральном управлении и идеологией экспансионизма еще недостаточно, чтобы устранить две другие опции. Одна из них – представление об одной легитимной мировой империи, другая – о невозможности империй после падения Римской империи, которая, по всеобщему согласию, все же когда-то рухнула. Если империя одна, то как быть с другими политическими общностями, которые похожи по каким-либо критериям на империи, а нередко при этом – да и не задумываясь о критериях – претендуют на статус империи? И если империя – это историческая структура, то можно ли считать амбиции ее возродить предметом достижимого согласия между всеми, кто хотел бы быть ее наследником? Сразу важно отметить, что мы отнюдь не считаем самоочевидным тезис о существовании органических империй и о России как одной из них. Грань между понятиями империя и суверенное государство в рамках теории органических империй настолько зыбка, что решение поднятых нами выше вопросов по ее лекалам привело бы нас к совершенно иной оптике и к ответам, которые не представляются сколько-нибудь внятными, по крайней мере до тех пор, пока не обсуждается рецепция «органических» идей и сам круг их бытования. А это уже предмет другой дисциплины.
Несколько в иных формах сходные вопросы задаются из политологической перспективы. Относится ли монархия или государственный строй (или даже политический режим) Русского/Российского государства к тому или иному политическому типу (например, к сословной или сословно-представительной монархии, феодальной монархии, удельному или вотчинному строю, патримониальной монархии, абсолютизму, просвещенному абсолютизму и т. д.)? Подобные вопросы далее в нашей работе не поднимаются. Впрочем, они возможны в каком-то другом ракурсе, учитывая, что методологическая составляющая этой работы ближе к постановкам Кембриджской школы. В целом Квентин Скиннер убедительно снял этот круг проблем из оптики интеллектуальной истории, когда на ряде примеров (был ли Марсилий Падуанский автором теории разделения властей, повлиял ли Никколо Макиавелли на Томаса Гоббса, а Гоббс – на Джона Локка) доказывал, что «вечные» и прочие безотносительные вопросы «не просто носят формальный характер, но, строго говоря, недействительны, поскольку не относятся ни к каким реалиям, а потому бессмысленны» и что невозможно даже переформулировать ни один из этих вопросов «так, чтобы он имел смысл для самого субъекта». Впрочем, в данном случае мы намеренно несколько утрируем критический пафос К. Скиннера: он был нацелен не в политические типологии, а в пороки интеллектуальной истории, которые им предшествуют при работе с первоисточниками. Конечно, это мотто и исследовательский ориентир не снимают герменевтических опций и предпосылок, на которых основаны интерпретации. В наших случаях немало трудностей с идентификацией авторов изучаемых высказываний, дискурсов и нарративов. С другой стороны, это отличие компенсирует фокус не на теориях или доктринах, а на публичных и церемониальных репрезентациях тех или иных мотивов различных сказаний. Если мы и не можем в полном смысле задаваться вопросами о том, «кто автор» и «что хотел сказать автор», это отнюдь не лишает нас возможности задаваться всеми остальными вопросами герменевтики.
Прорывными в интерпретации империй в их европейской (римско-габсбургско-британской) модели были книги Рифаат Али Абу Эль-Хаи 1991 г. и Доминика Ливена 2000 г., наводившие имперскую оптику на Турцию, Россию и Китай. В развитие сходной проблематики и концепций империологов Майкла Дойла и Томаса Барфилда Зенонас Норкус в 2009 г. выступил с тезисом о том, что Великое княжество Литовское, никогда не бывшее по самоназванию империей, чьи государи (господари великие князи литовские) не достигли даже королевского статуса, тем не менее должно рассматриваться в ряду империй, конкурирующих за imperium в силу военного экспансионизма, сакрализации высшей власти и политических амбиций транслировать Римскую империю. Российская империя, по логике З. Норкуса, унаследовала экспансионизм Великого княжества Литовского и претендовала на imperium именно в силу этого преемства от Литвы.
Парадоксальным совпадением взаимоисключающих оптик в российской историографии XIX – начала XX в. стало наложение языка колонизации, при помощи которого В. О. Ключевский формулировал специфическую национальную особенность русской культуры, на язык политической идеологии, в котором ко времени, когда разгорелась и тянется поныне дискуссия о том, при попощи каких факторов следует конструировать концепт имперского расширения России (см., в числе прочих, исследования Б. Н. Миронова, А. И. Миллера, Веры Тольц, Вилларда Сандерленда, Андреаса Каппелера, Джеффри Хоскинга, Нэнси-Шилдз Коллманн, Мэтью Романьелло, Санджая Субраманьяма, Рикарды Вульпиус).
Этот понятийный бриколаж подчинялся логикам современных ему научных редукций и мыслительных коллективов, если пользоваться аналитическими категориями Людвика Флека и Томаса Куна. Например, в научной литературе прижился предполагаемый латинский аналог того сюжета, который представляет превращение России в царство и империю, – translatio imperii. Он, как мы увидим, лишь затрудняет ответ на поставленные вопросы, особенно учитывая семантические и контекстные различия между словами царство и империя в русском языке этого времени. Поясняя терминологическую трудность, обратим лишь внимание на то, что в понятии translatio сильна гравитация значений, связанных с перебрасыванием, передачей, прохождением (через что-то), – тогда как в России XV–XVIII вв. преемство царства из Рима мыслилось как длящееся царство, в котором транслировались лишь отдельные символы царской власти, в то время как сама царская власть латентно, а затем открыто оставалась на своем месте. Кроме того, концепт translatio imperii не позволит понять, зачем понадобился переход от царства к империи, поскольку ни о каких качествах, транслируемых из Российского царства в Российскую империю и превращающих царство в империю, говорить не приходится.
В то же время взаимный перевертыш Российской империи и русской нации в ту эпоху, о которой ниже пойдет речь, никакой научной роли для нашего исследования играть не может, поскольку, во-первых, в России XV–XVIII вв. имперские идеи возникали и звучали и ни одна из них прямой связи с доктринами расширения территории, создания унитарной администрации или иерархии проживающих на единой территории народов не имеет. И во-вторых – поскольку у доктрин России как империи и России как нации вполне удостоверенные собственные истоки, не находящие подтверждений ни в событиях конца XV в., когда Иван III отказался превращать свою страну в царство или королевство, ни при Иване Грозном, когда монарх был венчан на царство, ни в эпоху Ништадтского мирного договора, когда совершился формальный переход от царства к империи.