Глава XLIII
Около полуночи луна, наконец, выглянула из-за туч, которые теперь быстро уходили на запад. Ветер, после нескольких сильных и злобных порывов, вдруг совершенно затих, и седой прибой, венчавший скалы и рифы, уже не метался и не ревел, как бешеный, а, точно играя, шептал и журчал мелкими струйками у подножия скал. Скоро на смену тихой ночи народился ясный ликующий день, и при ласковом свете солнца те самые рифы и скалы, что вселяли ужас в сердца несчастных и грозили им смертью, теперь казались желанными спасителями. Наиболее отважные и опытные пловцы, не задумываясь, кинулись в воду и поплыли к ближайшим рифам. Благополучно достигнув половины пути, они стали махать и звать своих товарищей, приглашая их последовать их примеру. Теперь, когда надежда на спасение вернулась в их сердца, все эти люди снова стали разумны и отзывчивы на чужую беду. Они, прежде безучастно смотревшие, как гибли вокруг и подле них товарищи, изнемогшие и истощенные, не будучи в силах удержаться, скатывались в бушующие волны, теперь готовы были оказать всякую поддержку и помощь своим раненым и слабым собратьям. Порядок и дисциплина сами собой водворились, – все они беспрекословно исполняли распоряжения офицеров, оставшихся в живых. За исключением боцмана Вильям Сеймур был теперь единственный офицер, оставшийся в живых.
По его приказанию соорудили на живую руку плот, снесли на него всех раненых, больных и слабых и общими усилиями перевезли из на берег, где добравшиеся сюда первыми уже успели произвести рекогносцировку. За выступом скалы, оказалось, стояла какая-то хижина, которая, судя по всему, была давно покинута, а позади нее шла тропинка в гору, и тут же рядом бежал ручей.
Раненых и больных Сеймур приказал осторожно перенести в хижину, которую предварительно отправился осмотреть сам.
Едва только он дотронулся до двери, как чей-то слабый голос окликнул его: «Qui va la?9»
– Эй, да тут есть ирландцы! – заметил шедший за Сеймуром матрос.
– Нет, вернее, французы! – отвечал молодой человек, входя в хижину, где увидел перед собою человек 7 или 8 несчастных, уцелевших после гибели французского линейного судна, французских моряков, израненных, изнеможенных, едва живых,
– Bonjour, camarade! – произнес один из них, с трудом приподымаясь на локтях. – As tu de l’cau-de-vie?10.
– Боюсь, что нет, – ответил Сеймур, – мы так же, как и вы, потерпели крушение, и лишь очень немногие из нас спаслись!
– Как! Неужели вы с того проклятого английского фрегата?
– Да, наше судно погибло!
– Vive la France! – воскликнул один из французов, – Puisqu' elle n'a pas echappee – je n'ai plus rien a regretter!11
– Vive la France! Vive la France! – подхватили несколько слабых голосов.
– И я умру теперь спокойно! – прошептал один из них и через несколько секунд испустил последний вздох.
– Вы одни только остались в живых? – спросил Сеймур.
– Да, из числа 850 человек, mais sapristie! As tu de Геаи-de-vie?12
– Я и сам не знаю, что у меня есть! – ответил Сеймур. – Мы что-то захватили с судна. – Но все, что найдется, я с радостью разделю с вами! Мы были врагами, а теперь все мы братья по несчастью. Однако я должен уйти и распорядиться, чтобы сюда внесли наших раненых и больных, здесь хватит места на всех. Adieu pour le moment!13
– А он, право, славный парень, этот лейтенант! – заметил один из французов после ухода Сеймура.
Молодой лейтенант вышел на берег и здесь убедился, что из его экипажа осталось в живых всего 44 человека, да и то из них 15 были совершенно беспомощны.
Из предметов, спасенных с судна, оказалось несколько бочонков соленого мяса и бочонок рома, уцелевший каким-то чудом: кроме того, обрывки парусов и разные колья и доски, обломки рей и стеньг. Из них наскоро соорудили койку, чтобы перенести раненых, которых затем расположили, сколько, возможно лучше и удобнее, в покинутой хижине. Перед хижиной развели костер: люди развесили просушивать свое промокшее платье и белье, а те, что были наги, запрятались в хижину. Затем на очаге также развели огонь, чтобы больные не зябли, а ромом, разбавленным водою из ручья, наделили всех без различия, англичан и французов. С особенной жадностью накинулся на этот напиток тот француз, который уже два раза обращался к Сеймуру, прося у него водки, и после двух стаканов сразу ожил. Это был рослый, видный мужчина, с целой шапкой густых волос на голове. Сеймур внимательно всматривался в него некоторое время, затем обратился к нему со словами:
– Мне кажется, что я встречал вас в Шербурге. – Ваша фамилия не Дебризо?
– Черт побери! – воскликнул француз. – Я узнан. Ну, а вы-то кто?
– Помните вы мальчика, которого капитан М'Эльвина спас с разбитого судна?
– О-о! Сеймур, кажется?.. Мичман, кажется! – воскликнул Дебризо, громко смеясь. – Так это вы! Боже, как это забавно!.. Вот черт побери, вот встреча, так встреча!
– Но какими судьбами вы попали на французское военное судно, Дебризо?
– Гм! В последнее время счастье мне не благоприятствовало, да и профессия моя была мне не совсем по нутру. А так как берега мне хорошо знакомы, то я и стал плавать на военных судах в качестве лоцмана, вот уже несколько лет!
На этом месте разговор их был прерван появлением боцмана, который оставался на берегу, охраняя бочонок с ромом, сидя на котором, он читал свою библию.
– К нам идет помощь, мистер Сеймур, – сказал он, входя. – Человек 20, если не больше, спускаются с горы!
– Ура! Да живет наша старая Ирландия! – крикнул Конолли, один из матросов «Аспазии», сам ирландец. – Эти добрые люди спешат помочь своим ближним в несчастии!