XXXII. Свадьба
Прошло около трех месяцев. Николай Леопольдович провел их почти в постоянном беспокойстве. Это беспокойство происходило от более чем странного, загадочного поведения относительно его Стефании Павловны Сироткиной.
После похорон мужа она около месяца почти совершенно не бывала у Гиршфельда, а если и заезжала, то всегда на минуту, с каким-то растерянным видом, спеша к детям, к сиротам, как она с особым ударением называла их. Затем, хотя посещения ее участились, но она все-таки была совсем другая, нежели прежде, и Николай Леопольдович уловил несколько брошенных ею не него взглядов, сильно его обеспокоивших. Из них он заключил, что она на что-то решилась, но это «что-то» скрывает от него.
«Что с ней делается? – задавал он себе вопрос. – Или мне только кажется – это все моя проклятая подозрительность. Нет, не может быть, я слишком хорошо знаю людей, она что-то задумала».
Такие, или в таком роде, разговоры вел он сам с собою – почти ежедневно.
Ежедневно также ожидал он, что она наконец выскажется. Ожидания его не сбывались. Он решился наконец заговорить об этом первый.
– Скажи мне, моя дорогая, что с тобой, ты совсем переменилась ко мне и видимо не искренна со мной? – спросил он ее в одно из их свиданий наедине.
– Я! – смутилась она. – Кажется я все такая же.
– Нет, ты что-то скрываешь от меня, но очень неискусно, и это делает тебе честь. Между нами не должно быть тайн.
– Если так, изволь, я скажу тебе, – встрепенулась она; – мне кажется с некоторых пор, что ты меня совсем не любишь, что ты даже никогда не любил меня.
– Что за мысли, чем я тебе показал это, не тем ли, что почти три месяца мучаюсь и волнуюсь от твоей холодности…
– А разве у меня не может появляться мысль, что это твое беспокойство относится не лично ко мне, а к находящемуся у меня в руках документу?
Николай Леопольдович побледнел, что не ускользнуло от нее.
– Я почти уверена, что это так… – с горечью продолжала она.
– Уверяю тебя, что я даже забыл думать об этой бумаге! – деланно-небрежным тоном сказал спохватившийся Гиршфельд.
– Этому-то я не поверю, – ядовито улыбнулась она.
– Напрасно!
– Ничуть, и я докажу тебе сейчас твоими собственными поступками. Если бы ты любил лично меня, разве ты стал бы продолжать со мной эту преступную связь. Я понимала ее, когда я была не свободна, а теперь… – Она в упор поглядела на него. Он понял этот ясный намек и закусил губу.
– Ты знаешь хорошо мои взгляды на брак… я никогда не женюсь…
– Если так, если ты меня не любишь настолько, чтобы поступиться для меня этими взглядами, то нам надо расстаться…
– Расстаться!.. Ты с ума сошла!
– Непременно, я это решила давно, вот именно это-то я от тебя и скрывала. У меня дети; они подрастут, какой пример подам я им!?
Она остановилась.
– Какие пустяки, кто внушил тебе подобные мысли?
– Не ты? – бросила она ему.
– Уж конечно! – усмехнулся он.
– Я и решила, что лучше расстаться нам теперь, хотя я, и не отказываюсь, люблю тебя, искренно за это время привязалась к тебе, решилась даже для тебя на преступление.
Он вздрогнул при этом воспоминании.
– Но, видно, я твоей-то любви не заслужила, не стою… Прощай!
Она встала и подошла к столу за шляпкой.
– Куда же ты? – с тревогой в голосе спросил он.
– Куда? К детям, к сиротам…
– Когда же ты придешь?
– Никогда.
– Не мучь меня, скажи, что ты шутишь! – загородил он ей дорогу.
– Нет, не шучу, я говорю совершенно серьезно.
– Как же я?
– Как ты? Жил без меня и проживешь, Бог даст, – усмехнулась она.
Он с тревогой глядел на нее; видимо было, что он хотел что-то спросить у нее и не решался. Она угадала его мысли.
– Поверь мне, что я лично исполню свято мое слово об исповеди княжны; если же я выйду замуж, то тогда это будет дело моего мужа. От второго мужа у меня тайн не будет.
– Нет, нет, я не могу расстаться с тобой! – бросился он к ней. – Я буду этим твоим вторым мужем.
– Ты так долго медлил, что я бы вправе теперь отказаться, – улыбнулась она довольной улыбкой, – но я, так и быть, согласна. Моим свадебным подарком будем тебе исповедь княжны Маргариты.
– Не думаешь ли ты, что я из-за нее решаюсь жениться на тебе? – вспыхнул он.
– Я не хочу этого думать, – уклончиво отвечала она.
Через неделю, в присутствии только двух шаферов, Князева и князя Гарина, в церкви Св. Бориса и Глеба, что на Арбатской площади, совершилось бракосочетание присяжного поверенного Николая Леопольдовича Гиршфельда с вдовою канцелярского служителя Степанидой Павловной Сироткиной. Дети Стеши были заранее перевезены в дом Николая Леопольдовича. Туда же из церкви отправились и молодые. Приехавшие с ними шафера, выпив по бокалу шампанского, удалились по своим комнатам. Стеша с мужем остались одни.
– Велим подать себе чай и ужин в кабинет, как тогда, помнишь, первый раз… – прошептала она.
Он позвонил и распорядится.
Они прошли туда.
Она вынула из кармана подлинную исповедь княжны Маргариты Дмитриевны Шестовой, зажгла ее на свечке, бросила в камин и быстро потушила свечи и лампы.
– Что ты делаешь?
– Я хочу, чтобы наше первое законное уединение освещала именно эта рукопись – неисчерпаемый источник беспокойства для тебя за твое доброе имя, и для меня за искренность твоей любви.
Синеватое пламя, охватившее пожелтевшие листки, осветило страстный, искренний поцелуй новобрачных.
Не находя возможным появиться среди своих московских знакомых с своей женой, которую большинство из них знало, как камеристку покойной княгини Зинаиды Павловны Шестовой, Николай Леопольдович решил переехать в Петербург, что вполне сообразовалось с тем планом, который он не привел в осуществление вследствие выходки первого мужа его настоящей супруги. В течении месяца он ликвидировал все свои дела, продал дом и переехал на жительство со своей семьей в Северную Пальмиру, оставаясь присяжным поверенным московского округа. За ним последовал только один Александр Алексеевич Князев. Князь Виктор Гарин не решился покинуть Москвы – резиденции его кумира – Александры Яковлевны Пальм-Швейцарской.