XIII. Комедиант
Месяца через два после отъезда за границу Шатова, с которым княжна Маргарита Дмитриевна была в частой переписке, по Москве разнеслась роковая весть о крахе Ссудно-коммерческого банка, помещавшегося на Никольской улице. Всюду слышались рассказы о ловком гешефте железнодорожного короля, еврея Беттеля Струсберга, сумевшего выудить из злополучного банка семь миллионов, перемешанные с оханьем и аханьем несчастных вкладчиков и акционеров. Банк прекратил платежи. Его акции перестали котироваться на бирже, упав до стоимости веса бумаги. Между так или иначе причастными к этому легкомысленному учреждению наступила паника. Зеркальные двери банка, все еще осаждаемые тщетно надеющиеся получить обратно свои, часто трудовые, гроши толпой, были запечатаны. Дела банка перешли в ведение судебного следователя и прокурорского надзора или, по выражению защитника одного из подсудимых по этому делу и из директоров банка еврея Ландау – присяжного поверенного Куперника, «кончилось дело банка, началось банковое дело».
Одни адвокаты потирали руки, в предвкушении лакомых кусков – гонорара, имеющего быть полученным с «излюбленных граждан» Москвы, долженствующих скоро волею судеб переместиться с различных мягких кресел почетных должностей на жестокую скамью подсудимых. Кому придется урвать кусочек от этого роскошного пирога? Вот вопрос!
Каждый из «прелюбодеев мысли» рассчитывал и надеялся.
«Авось и я поживлюсь!» – думал всякий из них порознь, потирая руки.
Думал и Николай Леопольдович, но не попав еще в выдающиеся знаменитости, как человек рассудительный, не рассчитывал быть избранным в число защитников.
«Удовольствуемся ролью поверенного нескольких гражданских истцов. Все-таки громкий процесс. Можно выдвинуться, конечно, с помощью печати. Надо взять за бока Петухова – пусть трубит», – соображал он с довольной улыбкой, сидя у камина в своем кабинете.
Дело было под вечер.
Вдруг он ударил себя ладонью по лбу.
– Это мысль! – произнес он вслух и сильно дернул сонетку.
– Лошадей и одеваться скорей! – отдал он приказание выбежавшему лакею.
Не прошло и четверти часа, как он уже мчался по направлению к Пречистенке и сидя в санях сильно жестикулировал и все что-то бормотал. Удивленный кучер даже несколько раз обернулся и подозрительно посмотрел на разговаривающего с самим собою барина. Он видел его в таком состоянии в первый раз. Выскочив из саней у подъезда дома, где жили Шестовы, он сильно дернул за звонок в половину княгини. – Дома? – спросил он отворившего ему лакея.
– Сейчас только откушать изволили, в гостиной.
– Одна?
– Одна-с, – с удивлением посмотрел лакей на встревоженного Гиршфельда.
Быстро направился Николай Леопольдович в гостиную и буквально вбежал в нее.
– Ты! – радостно поднялась с дивана ему навстречу, княгиня, но, заметив его расстроенный вид, остановилась.
– Что с тобой?
– Я погиб! – не сказал, а простонал он и, поцеловав крепко ее руку, тяжело опустился в кресло.
– Что случилось, говори, не мучь! – ветревоженно начала она.
– Говорю тебе – я погиб! – снова простонал он и закрыл лицо рукам.
– Да что такое? Объясни толком, ради Бога! – умоляла она, силясь отнять руки от лица рыдающего Гиршфельда.
– Я тебя разорил! – прошептал он.
– Меня? – побледнела она даже под румянами.
– Тебя, моя дорогая, ненаглядная, тебя, за которую я готов отдать всю жизнь, у ног которой я готов умереть, и я умру, умру, мне ничего больше не остается делать.
Быстрым движением вынул он из кармана револьвер и приставил его к виску.
– Несчастный, что ты делаешь? – вскрикнула она, бросилась к нему и с силою выхватила из его рук револьвер.
– Дай мне умереть здесь, около тебя, не гони!.. – продолжал Николай Леопольдович, казавшийся совершенно обессиленным.
Слезы градом лились из его глаз.
– Кто тебя гонит?! Ты сошел с ума! Успокойся, говори толком. Твоя жизнь дороже мне всех моих денег. Неужели ты этого не знаешь, безумный!
Он схватил ее руки и покрыл их поцелуями, орошая слезами. Она стала перед ним на колени и обвив его голову руками, начала целовать его в заплаканные глаза.
– Милая, дорогая, хорошая! – шептал он.
– Успокойся же, мой милый, и расскажи в чем дело! – нежно сказала она, встала и налила ему стакан аршаду – напиток, который она пила постоянно вместо воды.
Николай Леопольдович выпил и отер слезы.
– У меня было куплено на триста две тысячи твоих денег акций этого проклятого Ссудного банка, который вдруг рухнул.
– Боже мой! Какое несчастье!
– Несчастье! – горько улыбнулся он. – Хуже – позор! Позор для меня, не предусмотревшего этот крах. До последнего дня они шли на бирже на повышение и вдруг…
Гиршфельд снова зарыдал.
– Значит нельзя было и предусмотреть, это просто несчастье и никакого нет позора! – мягко начала она, увидав, как принял он к сердцу вырвавшееся у нее восклицание.
– Нет, нет, позор, я не перенесу того, что заставил безумно любимую мною женщину потерять такую сумму.
– Не убивайся, дорогой, а лучше скажи, что делать? – уже совсем нежно прервала его она.
– Что делать? Ничего. Умереть!
– Опять за свое.
Она заставила выпить его еще стакан аршаду.
– И неужели мы ничего по ним не получим?
– Ничего, я уже собрал эти дни справки; впрочем, может быть, это дело суда, но питать какие-либо надежды не следует.
– А деньги княжны? – вдруг спросила княгиня. Нельзя ли перевести на ее имя мои акции, хоть тысяч сто.
– Нельзя! – покачал головой Николай Леопольдович.
– Почему?
– Она потеряла на этих же акциях все свои двести тысяч.
Губы Зинаиды Павловны сложились в нечто, похожее на улыбку.
– А деньги сына? – с дрожью в голосе продолжала она.
– Целы, слава Богу, все до копейки. Есть даже лишних, тысяч сто, или около этого.
– Сколько же теперь осталось у меня денег?
– Немного более полутораста тысяч, ведь ты знаешь, что ты брала из капитала.
– Но ведь это нищета, мне нечем будет жить, придется уехать в деревню! – с отчаянием сказала она.
Он вздрогнул.
– Нет, не придется, не придется даже ни в чем стеснять себя.
Она вопросительно посмотрела на него.
– За кого же ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь позабуду, что ты спасла мне жизнь? Я твой раб и работник до гроба. Я отказываюсь, во-первых, от моего жалованья, а во-вторых – я много зарабатываю и теперь, я надеюсь на большее – я буду выплачивать тебе проценты на потерянные по моей оплошности деньги и понемногу погашать капитал. Значит, ты, если бы я не сказал тебе все откровенно, и не догадалась бы о потере. Все должно идти по-прежнему. Если ты не согласишься, я покончу с собой, если не здесь, так в другом месте.
– Милый, хороший, – обняла она его, – согласна! Мне ведь и деньги-то нужны для того, что быть с тобой, нравиться тебе. Конечно, я привыкла к роскоши, привыкла мотать, но что же делать, это вторая натура.
– И тебе не надо будет ее насиловать.
– После моей смерти ведь все же твое. Сын достаточно богат, что я о нем заботилась. Я хотела даже переговорить с тобой о завещании в твою пользу.
– Не надо, не надо, не смей и думать об этом! – заволновался Николай Леопольдович.
– Почему? – удивилась она.
– А потому, что после твой смерти мне никаких денег не нужно: я тебя не переживу. Я живу и дышу только тобой! – привлек он ее к себе.
– О чем же было убиваться? На наш век хватит, а после нас… Apres nous le déluge! – улыбнулась разнежившаяся княгиня.
– Я попрошу тебя только об одном, – спокойным голосом начал он, – не говори ничего княжне, что она потеряла все свое состояние.
– А разве ты ей не скажешь! Положим, теперь ее нет дома, она собиралась куда-то выехать после обеда, но завтра…
Николай Леопольдович, как бы невзначай, вынул часы: приближался час назначенного с княжной свидания.
– Нет, я постараюсь возвратить ей эти деньги. У меня есть несколько дел с крупным гонораром в будущем. Еще неизвестно, как взглянет на все это она и ее доктор, с которым она переписывается чуть не каждый день. Могут поднять историю и скомпрометировать меня. Ты, конечно, этого не захочешь?
– Хорошо, – согласилась она, – я не скажу ей ни слова.
Ей было это очень неприятно. Разделение общего горя с близким человеком умеряет его тяжесть. Сознание, что другой близкий человек также несчастлив, составляет почему-то сладкое утешение в несчастьи. Недаром говорит пословица; на людях и смерть красна.
Успокоившийся мало-помалу Николай Леопольдович просидел еще около получаса с княгиней, рассыпаясь перед ней в благодарности и признаниях в вечной страстной любви и, наконец, уехал, совершено обворожив ее своим рыцарским благородством и чувствами.
Револьвер она ему не отдала.
– Я сохраню его на память об этом, сказали бы многие, несчастном, а для меня счастливейшем дне моей жизни, когда я вполне узнала и оценила тебя… – сказала она, обнимая его в последний раз.
«Хороший револьвер! Двадцать два рубля стоит», – думал Гиршфельд, усаживаясь в сани.