XXIV. В дороге
Княгиню Зинаиду Павловну княжна застала пьющей чай у себя наверху. Ссылаясь на мигрень, она не сошла даже вниз.
– Почитайте мне, ma chère, только потише. Я совсем больна, сама не могу.
Княжна взяла раскрытый французский роман, лежавший на столе, и принялась за чтение.
Княгиня почти не слушала. Мысли ее вертелись на Николае Леопольдовиче.
«Зачем он уехал? Зачем его услали? Противный князь!»
В перспективе, менее чем через две недели, была еще более долгая разлука. Сын уезжал в Москву. Пребывание Гиршфельда в усадьбе теряло свое raison d'être, и из последних нескольких дней вырвать целых два дня – это ужасно!
Княжна тоже читала машинально. Почти одинаковые с княгиней мысли бродили в ее голове, осложненные еще другим серьезным делом – предстоящим исполнением начертанного Гиршфельдом замысла.
Чтение, между тем, продолжалось.
Одна старалась сделать вид, что внимательно читает, другая – что внимательно слушает.
Виновник же тревоги и печали этих трех совершенно разнородных женщин был уже далеко и думал о них, но совершенно иначе, нежели они, каждая порознь, об этом воображали.
Николай Леопольдович с неделю, как замыслил уехать денька на два в Т.
Ему было необходимо обратить скопленные от великих милостей княгини Зинаиды Павловны деньжонки, в размере более двух тысяч рублей, в какие-нибудь бумаги, чтобы деньги не лежали без милых сердцу Гиршфельда процентов и занимали в бумажнике менее места.
Сделать это поблизости можно было только в одном Т.
Хотелось ему также познакомиться с отцом и сестрой княжны Маргариты Дмитриевны. С последней в особенности, так как она являлась наследницей двухсоттысячного капитала и, пока что, до сих пор состояла ею.
Княжна Маргарита, как он и не ошибся, дала на это свое согласие и даже благовидное поручение в форме письма к отцу и сестре.
Кроме того, как мы уже знаем, ему надо было провести дня два в отсутствии из княжеской усадьбы.
Задумав такую отлучку, Гиршфельд стал исподволь подготовлять к ней Александра Павловича, мельком роняя в разговоре с ним о своем желании посмотреть Т., исполнить, если было бы нужно, кстати, какие-нибудь его княжеские поручения.
Князь, исполняя желание своего любимца, придумал несколько таких, якобы неотложных поручений, в числе которых было отвезти письмо брату, а племяннице несколько снятых недавно приглашенным фотографом видов с усадьбы и окружающих ее живописных мест.
– Познакомьтесь, хороший, прямой человек, старый вояка! – аттестовал Александр Павлович брата.
Николай Леопольдович хотя и обрадовался возможности уехать, но поморщился от этого поручения.
– Впрочем, все равно, эти пустяки не помешают! – подумал он и согласился.
Князь выдал ему, в счет жалованья, двести рублей.
Сообщив княгине о желании князя, чтобы он ехал в Т. по делам, что подтвердил и сам князь, Николай Леопольдович успел у нее утянуть радужную на дорогу и укатил.
Полуразваляеь в покойной дорожной коляске, оставив быстро позади себя усадьбу, он не переставал думать о ее обитателях или, лучше сказать, обитательницах.
Княгиней он был недоволен. Она оказалась далеко не такой тароватой, как он надеялся, и старалась избегать денежных вопросов.
Быть может это происходило оттого, что она сама не располагала большими деньгами, глядя из рук мужа, но только ему приходилось прибегать к вымышленным рассказам о бедственном положении его семьи, о старых студенческих, его беспокоящих, долгах, о чем будто бы ему сообщают и напоминают в получаемых им из Москвы письмах, и только тогда княгиня, желая его утешить, раскошеливалась, но при этом, – он это заметил, – на ее лицо всегда набегала какая-то тень.
«Ужасная вещь иметь дело с этими стареющими красавицами, они уж чересчур щепетильны в финансовых вопросах, тревожась возникающим, вероятно, в их уме сознанием, что их любят не за увядшую красоту, а за деньги…» – рассуждая про себя Николай Леопольдович.
Мысль его переносилась к молодой княжне.
Ею до сих пор он был чрезвичайно доволен. Он чувствовал, что она была вся в его руках, что она на самом деле отдалась ему беззаветно и бесповоротно, что она полюбила его со всею страстью молодого, нетронутого организма. Он глубоко верил только в такое плотское чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом, что она не будет в будущем перечить его планам и не выдаст, если попадется.
«Ну, а как попадется?» – мелькнуло в его уме.
Ему пока все-таки еще было жаль ее: она не потеряла для него еще обаяния новизны.
– Какова-то она, как исполнительница?
– Вернусь, увижу! – сказал он сам себе.
Кто давненько приелся ему и изрядно таки надоел, так это Стеша.
«С этой расправа коротка. Я уж несколько раз прогонял ее, дуется, ну и пусть… Привезу ей из города серьги и брошку… и баста!» – решил он в своем уме.
– В усадьбе-то у нас, барин, опять нечисто стало! – обернулся к нему кучер Степан, молодой парень с лунообразным лицом, опушенным жидкою белокурою бородкою.
Уставших лошадей он пустил пройтись шагом.
– Как, нечисто стало? – встрепенулся пробужденный от своих дум Николай Леопольдович.
– Старый-то князь опять стал посиживать на своей скамеечке. Посмотрите, барин, быть беде.
– Ты откуда это знаешь? – спросил он.
Александр Павлович давно рассказал ему легенду проклятого места.
– Парни из деревни на рыбной ловле были и опозднились, мимо ехали, так его видели и не одного даже.
Николай Леопольдович побледнел. Он понял, что это видели его с княжной. Вдруг у него мелькнула мысль. Он улыбнулся.
– Все вздор, бабьи сказки! – оборвал он Степана.
Тот посмотрел на него с нескрываемым удивлением, но замолчал.
– Эй вы, пошевеливайтесь! – тронул он вожжами лошадей.
Вдали виднелась уже железнодорожная станция.
Среди княжеской дворни, действительно, за последнее время ходили слухи о появлении вновь старого князя на его скамейке.
– Стрясется, наверное, какая ни на есть беда! – решили все в один голос.
В день отъезда Гиршфельда с горькими слезами явился на кухне Степан, избитый князем под окном комнаты княжны Маргариты Дмитриевны.
Там он застал молодого франтоватого камердинера князя, всегда одевавшегося «по моде» и любившего ужасно цветные галстуки, Яков, так звали камердинера, считался среди дворни большим сердцеедом, и не одно женское сердце людской и деревни страдало по нем. Он всегда тщательно расчесывал свои черные кудри и красивые усы.
– Нашего сердцегрыза-то почище тебя угостили… – указал на Якова клубский повар, Коропат Иванович, выслушав рассказ Степана о барской с ним расправе.
Последний посмотрел на Якова и увидал на лице его три свежих красных рубца.
– Кто это вас, Яков Петрович? – участливо обратился он к нему.
– Кто? Известно кто, кто и вас… – злобно ответил Яков.
– Зачто?
– Трубка из рук, подлая, выскочила, янтарь отлетел, он меня и давай арапником полосовать, насилу убег. К барыне явился, пятишницу пожаловала, да разве этим залечишь! Долго не пройдут, проклятые, – отвечал тот, рассматривая свое лицо в снятое им со стены зеркало.
– Под колодцем умываться почаще, первое дело, – посоветовал другой повар, Сакердон Николаевич.
– И с чего это он таким зверем ходит? Прежде, кажись, на него реже находило! – недоумевал Степан.
– Перед смертью, смерть чует, мухи, вон, и те злее становятся, как дохнуть им приходится! – раздражительно заметил Яков, под впечатлением ходивших слухов о появлении «старого князя».
– Ну, кажись, смерти-то его еще не видать: гоголем ходит. Смотри, парень, тебя переживет и не раз еще разукрасит! – подзадорил Якова Коропат Иванович.
– Издохнет скоро, помяните мое слово, издохнет! – озлился Яков и, повесив зеркало на место, вышел из кухни, сильно хлопнув дверью.
– Ишь как его разобрало! – усмехнулся Сакердон Николаевич.
– Красоты поубавили, а это ему перед бабами зарез! – серьезно заметил Коропат Иванович.
Бывшие в кухне расхохотались.