III. За завтраком
В комфортабельно убранной столовой Николай Леопольдович встретил инспектора классов реального училища, Ивана Павловича Карнеева.
Карнеев учился с ним в одной гимназии, но был старше его года на четыре, так что в то время, когда Николай Леопольдович перешел в четвертый класс, Карнеев кончил курс первым учеником с золотой медалью и был награжден на акте массою книг, купленных по подписке учителями гимназии.
Еще будучи в седьмом классе, он издал маленькую брошюру по какому-то математическому вопросу.
В гимназии он считался гениальным учеником.
Первый прилив зависти и злобы почувствовал в своем молодом сердце Гиршфельд, присутствуя на акте, который был торжеством для далеко не представительного по фигуре Карнеева.
С тех пор он без злобы и желчи не мог видеть чьего-нибудь превосходства. Даже чтение о подвигах каких-либо выдающихся деятелей вызывало на глаза его завистливые злобные слезы.
Карнеев, между тем, поступил в университет, окончил курс первым кандидатом по физико-математическому факультету, получил за сочинение золотую медаль и был оставлен при университете.
Он стал готовиться к магистерскому экзамену.
Константин Николаевич предложил ему инспекторство в его заведении, соединенное с преподаванием в высших классах.
Карнеев согласился и Николай Леопольдович снова столкнулся с ним на жизненном пути.
Из непредставительного гимназистика Иван Павлович сделался солидным молодым человеком, держащим себя хотя не гордо, но с достоинством, серьезным, не любящим кидать слова на ветер.
Встреча с Карнеевым подняла в душе Николая Леопольдовича прежнюю бурю злобы и зависти.
Он дошел до того, что не мог равнодушно выносить этого спокойного, невозмутимого человека.
«Гордый пошляк», – окрестил он его про себя, но ничем перед Константином Николаевичем, зная глубокое уважение последнего к Карнееву, не выдал своей тайны.
«Наверное будет неудача, раз этот торчит здесь!» – думал он, любезно пожимая руку Карнееву.
– Поздравить можно? – спросил Иван Павлович.
– Да, кончил кандидатом, хотя и не первым, – умышленно подчеркнул Николай Леопольдович.
Иван Павлович сделал вид, что не заметил намека. Сели за стол.
– А я и забыл поздравить, значит – мы нынче выпьем за здоровье нового кандидата прав и будущего адвоката, – сказал Константин Николаевич.
– Не будущего, а даже настоящего, я уже принят в число помощников присяжного поверенного, – заметил Гиршфельд.
– К кому записались?
– К Левицкому.
Константин Николаевич поморщился.
О деятельности этой адвокатской знаменитости ходили по Москве далеко нелестные слухи. Говорили, что его, бывшего петербургского профессора, отказались принять в свою среду присяжные поверенные петербургского округа, и он лишь фуксом[Обман, надувательство, плутовство.] попал в это московское сословие.
– Быстро, ну, да дай Бог. Думаете начать практику? – задал вопрос Константин Николаевич.
– Не знаю, право, я было и зашел к вам посоветоваться… поговорить…
– И прекрасно, уединимся после завтрака в кабинете и потолкуем, а пока кушайте.
Все трое принялись за обильный завтрак. Константин Николаевич наполнил стаканы вином.
– Эта княгиня Шестова опять ко мне приставать приезжала… – обратился он к Карнееву.
– Об учителе для сына? – улыбнулся тот.
– Кажется, больше для себя.
Николай Леопольдович навострил уши.
– Что же вы, рекомендовали? – спросил Карнеев.
– Напрочь отказал; помилуйте, два года подряд одна и та же история. Возьмет учителя для сына, заведет с ним шуры-муры. Муж, выживший из ума старик, делает в деревне скандалы, да еще приезжает сюда объясняться. Вы, дескать, рекомендовали студента, а он увлек мою Зизи. Это Зизи-то, эту старую бабу увлек… Комикс…
– Чай обиделась?
– Кажется, хотела публиковать, я сказал, что это самое лучшее. Только, боюсь, опять явится, благо здесь недалеко, в Северной гостинице остановилась…
– Да зачем, говорю я, вам репетитора, когда все равно сын ваш на второй год в классе остался?
– Помилуйте, как же мальчик будет без присмотра!?
– Ну, думаю, матушка, кажется за тобой более присмотра нужно.
– Что же вы не кушаете? – обратился он к гостям.
– Помилуйте, по горло сыты, всего по немножку попробовали, – заметил Николай Леопольдович, отодвигая тарелку.
– Я так даже попрошу позволения откланяться, – встал Карнеев, – мне необходимо съездить по делу.
– Если по делу, не задерживаю, сигару на дорогу захватите, – пододвинул Константин Николаевич гостям ящик с сигарами и взял одну сам.
Гости не отказались. Когда сигары были закурены, Иван Павлович вторично откланялся и вышел из столовой.
– Пойдемте и мы беседовать в кабинет – там удобнее, – предложил Гиршфельду Константин Николаевич, когда они остались одни.
Гиршфельд встал и последовал за хозяином.
Кабинет Вознесенского представлял из себя смесь возможной простоты и возможного комфорта. Мягкая мебель, турецкие диваны по стенам манили к покою, к кейфу, а громадный письменный стол, стоявший посредине и заваленный массою книг и бумаг указывал, что хозяин покупал минуты этого покоя усиленным, непрестанным трудом. Массивный библиотечный шкаф, наполненный книгами, и тяжелые портьеры на дверях и окнах дополняли убранство этого делового хозяйского уголка. Мягкий ковер на полу этой обширной комнаты заглушал шум шагов.
Константин Николаевич с Гиршфельдом уселись с сигарами на одном из турецких диванов.