XXXV. Преступник
На другой день в Шестове появились новые лица.
К утренней панихиде собрались соседние помещики, в числе которых был и Василий Васильевич Гурбанов.
Экипаж, посланный на всякий случай к поезду железной дороги, привез двух официальных лиц – судебного пристава т-ского мирового съезда Михаила Николаевича Христофорова и товарища прокурора т-ского окружного суда Леонида Ивановича Невского.
Известие о загадочной смерти второго князя Шестова с быстротой молнии, после доклада исправником губернатору, облетело весь город.
Прокурор т-ского окружного суда, получив уведомление, нашел нужным командировать своего товарища для наблюдения за производством следствия по столь важному делу.
Княжна Лида, немного было оправившаяся, слегла снова при известии о второй тяжелой для нее утрате.
Шатов положительно потерял голову.
Сохраняла присутствие духа и хладнокровие одна княжна Маргарита, с необычайною нежностью ухаживавшая за сестрой и распоряжавшаяся всем в доме.
На вид она тоже казалась убитой обрушившимися на их семью несчастьями, следовавшими одно за другим.
Прибывшие городские гости тотчас приступили к исполнению своих обязанностей.
Михаил Николаевич Христофоров, подвижный, маленький человек лет тридцати пяти, быстро исполнил все законные формальности.
Духовное завещание найдено было в одном из ящиков стола.
Леонид Иванович Новский, элегантный блондин с ярким румянцем на щеках, выглядел совсем юношей.
Он был недавно назначен на должность товарища прокурора из Петербурга, вскоре по окончании им там курса в училище правоведения.
Тотчас после завтрака он углубился в чтение следственного производства.
Карамышев еще не был знаком с ним, и они представились друг другу в усадьбе.
– Молокососа прислали наблюдать за моими действиями! – ворчал про себя недовольный старик, и насмешливо поглядывал на внимательно читавшего дело юного представителя обвинительной власти.
– Темное дело, – сказал Новский окончив чтение, – но только не самоубийство.
– А что же, по вашему? – усмехнулся Сергей Павлович.
– По-моему, князь отравлен.
– Кем же это? Пощадите.
– Кем? Разъяснить это и есть задача следствия. Что смерть князя последовала от вмешательства посторонней руки – если этого из дела ясно не видно, то это чувствуется. Согласитесь сами, человек совершенно здоровый, богатый, собирающийся ехать в гости в половине будущего сентября к брату, вдруг ни с того, ни с сего травится сам. В этом нет логики.
– А в том, что князь отравлен, конечно домашними, так как посторонних в доме не было, разве есть логика? У кого какие мотивы могли бы быть для этого? – спросил Карамышев.
– Мотивы. Мотивы, их надо сыскать. Это тоже одна из главных следственных задач… – заметил Леонид Иванович.
– Вы хотите решить уравнение со всеми неизвестными? Я за это не берусь. Я заявлю вам это официально! – почти грубо отвечал Сергей Павлович.
– Зачем волновался, добрейший Сергей Павлович, поработаем и подумаем вместе, – мягко произнес Новский.
– Нечего думать, нечего и работать. Самоубийство ясно как Божий день. Если не умышленное, то случайное.
– То есть как случайное?
– Так! Князь, по уходе Якова, мог опрокинуть и пролить рюмку, наполнил ее снова водой и стал сам капать лекарство. Руки, как случается у стариков, затряслись. Он перелил и не заметил.
– Это предположение основательное, не говорю, но все-таки лишь предположение.
– Чем же оно хуже вашего, тоже предположения?
Карамышев сомневался сам, но говорил лишь из желания противоречить.
– Так-то так, но мне сдается, что я правее… – задумчиво отвечал Новский.
– Не могу спорить. Ведь вам чувствуется! – подчеркнул Карамышев. – Что же тут спорить?
– Надо все-таки подумать! Я пройдусь по саду! – заметил Новский и встал.
– Прогуляйтесь, желаю надуматься, или лучше обдуматься, – уязвил его Сергей Павлович, и тоже вышел вслед за товарищем прокурора.
Беседа их происходила в комнате Николая Леопольдовича.
Последний был у княгини, наверху.
Погуляв по саду, юный жрец Фемиды отправился на задний двор, прислушаться к толкам дворни.
Проходя мимо кухни, все окна которой были открыты, он услыхал голоса.
– Уж не Яков-ли Петрович это ему подсудобил, помните, Коронат Иванович, а намеднясь грозился… – говорил один голос.
– Что ты без толку брешешь, – остановил его другой, – долго-ль так невинного человека погубить. Со злости тогда, что красоту его испортили, сболтнул, а то статочное ли дело на убийство решиться. В уме ли ты, парень. Смотри сам под ответ не попади. Следственник его уже допрашивал, он сам говорил, что все дотошно показал. Уйди от греха.
Голоса смолкли.
Дверь кухни отворилась и на пороге показался знакомый нам кучер Степан.
Леонид Иванович внимательно посмотрел на него, но ни сказал ни слова и отправился в дом.
– Что, надумалось? – уколол его Карамышев, которого он застал на передней террасе.
– Надумался. Когда пожелаете продолжать следствие, я к вашим услугам.
– Что же продолжать? Оно окончено? – уставился на него тот.
– Мне бы хотелось предложить вам допросить еще несколько свидетелей. Я кажется имею на это право? – в свою очередь съязвил Новский.
– 281 и 286 статья устава уголовного судопроизводства. Знаю-с, знаю-с. Имеете, полное имеете. Извольте, всю дворню и даже всю деревню допрошу, приказывайте – обозлился Сергей Павлович.
– Приказывать я вам не смею, да это мне было бы и не к лицу. Вы годитесь мне в отцы. Но воспользоваться правами, предоставленными не лично мне, а занимаемому мною положению законом, я не премину… – с достоинством отвечал Леонид Иванович.
Сергей Павлович смолчал, ограничившись язвительной улыбкой.
– Тем более, что в интересах раскрытия истины я попрошу допросить лишь двух, или четырех человек… – продолжал тем же тоном товарищ прокурора.
– Это милостиво, сжалились надо мной стариком… – с комическим почтением поклонился Карамышев.
Новский только улыбнулся.
– Угодно начать сейчас? – после некоторой паузы спросил его следователь.
– Извольте, я свободен! – отвечал тот.
Они отправились вниз.
– Кого же вам будет угодно еще допросить? – спросил Карамышев Новского, усевшись за стол.
– Княжеского повара.
– Какого? Их два.
– Так обоих.
Сергей Павлович пожал плечами и приказал дежурившему у дверей сотскому позвать поваров Короната Ивановича и Сакердона Николаевича по очереди.
Первый явился Коронат.
После предварительных расспросов Карамышев спросил:
– Что известно тебе о смерти князя Александра Павловича?
– Нам ничего не известно, потому что мы на кухне, – ответил Коронат.
Карамышев вопросительно с усмешкой поглядел на Невского.
– Скажите, свидетель, – начал тот, – кто полчаса тому назад говорил у вас на кухне, что не дело-ли это Якова Петровича, так как он грозился когда-то?
Коронат вздрогнул от неожиданности и удивленно уставился на товарища прокурора. Карамышев стал необычайно серьезен.
– Это, ваше высокоблагородие, кучер Степан болтал.
– Расскажите же нам, что он болтал?
Коронат Иванович подробно передал, как разговор Степана с ними на кухне, случайно слышанный Невским, так и сцену в кухне в день отъезда Николая Леопольдовича, уже известную читателям.
Другой повар, Сакердон Николаевич, и кучер Степан показали согласно с Коронатом.
– Беспременно, ваше высокоблагородие, это он со злости, потому рассвирепел тогда страсть! – заключил свои показания Степан.
– Вот видите, добрейший Сергей Павлович, и вопрос о том, кому? – разрешение и мотивы найдены, – обратился к Карамышеву Новский.
– Принужден согласиться, что дело принимает другую окраску, благодаря счастливой случайности, – нахмурился следователь.
– Пусть хоть случайности, – улыбнулся Леонид Иванович, – но что это за старый князь, появляющийся на скамейке, о котором говорят свидетели?
Карамышев рассказал ему подробно эту легенду, переходящую из рода в род в усадьбе князей Шестовых.
– Средневековые бредни! – решил Новский.
– Как знать, чего не знаешь! – не утерпел не противоречить Сергей Павлович.
– Допросим теперь Якова, – заметил товарищ прокурора, сделав вид, что не слыхал последней фразы следователя.
– Сбегай в деревню, позови старосту и десятского, – обратился к сотскому Карамышев. – Я думаю арестовать обвиняемого… – заметил он Невскому.
Тот молча наклонил голову.
Прошло около получаса, когда требуемые лица явились.
Карамышев и Новский не проронили за это время ни слова.
Сотский по приказанию следователя, привел Якова.
Последний был смущен. Он уже знал о данных поварами и кучером показаниях.
Подробно рассказал он о нанесенных ему покойным князем побоях, знаки которых не прошли s до сих пор, и о том, что под влиянием злобы и толков о появлении старого князя, говорил приписанные ему слова.
– Это я, ваше высокоблагородие, с дуру, совсем с дуру! – закончил он свои показания.
Следователь прочел их ему и дал подписать.
– Сознайся лучше, что ты по злобе или, как говоришь, сдуру, подлил лекарства в рюмку, зная, что от этого князь умрет? – резким тоном в упор спросил его следователь.
Яков побледнел.
– Видит Бог, всего пять капель влил, разрази меня Господи, если вру. Не убивец я. Сколько лет служил их сиятельству, да и вы, ваше высокоблагородие, меня, знаете. Зачем же напраслину на меня возводите?.
– Ну, напраслина ли это – разберет суд! Так ты не сознаешься?
– Господи, Господи, да в чем же? Я, вот вам Христос, не виновен.
– Я тебя арестую. Староста, посади его в камеру при сельском управлении под строгий караул. Завтра утром приведешь его сюда, получишь бумаги за караулом на подводе отправишь в город – в острог.
– Слушаю-с! – отвечал староста, подходя к арестованному.
Яков задрожал и, не будучи в силах вымолвить слова, как сноп повалился на пол.
Сотский и десятский подняли его и буквально волоком вытащили за дверь.
Староста последовал за ними.
Карамышев, видимо раздраженный, продолжал писать. Писал он быстро, перо так и прыгало по бумаге. Новский отошел к окну и смотрел в сад.
– Кушать подано! – доложил вошедший лакей и удалился.
Сергей Павлович окончил работу и вместе с товарищем прокурора отправился в столовую.
Обед прошел молча. Тотчас после него состоялась вечерняя панихида и церемония положения тела в богатый дубовый гроб, доставленный из города. По окончании церемонии, Карамышев с Голем не утерпели и составили партию винта, в которой приняли участие Гурбанов и Новский. Последний оказался прекрасным винтером, что отчасти примирило с ним все еще хмурившегося Сергея Павловича.
Гиршфельд и княгиня, появившиеся за обедом и панихидой, снова куда-то исчезли.
Игроки провинтили до поздней ночи. Наутро следователя ожидал новый сюрприз. Староста явился один.
– Где же арестант? – спросил Карамышев.
– Виноват, ваше высокоблагородие, – взмолился староста, – не досмотрели!
– Убежал? – крикнул Карамышев.
– Никак нет-с, ваше высокоблагородие, удавился убивец, собачью смерть принял.
Карамышева это известие ошеломило.
«Ну, а если он не виноват?» – мелькнуло в его уме.
Он сознавал, что, раздраженный вчера Новским, погорячился.
«С чего же бы ему кончать с собой?» – успокоил себя Сергей Павлович.
Второй акт уголовной драмы совершился уже при других декорациях.
Место действия перенеслось из роскошного княжеского дома в неказистое помещение сельского управления.
В арестантской камере на петле, сделанной из помочей и накинутой на стенной крюк, висел труп покончившего с собою княжеского камердинера Якова.
Карамышев, Новский и Голь прибыли туда почти следом за становым приставом, оставившим усадьбу лишь накануне утром. Совершены были обычные формальности, и акт о самоубийстве обвиняемого в умышленном отравлении князя Александра Павловича Шестова, т-ского мещанина Якова Петрова Быстрова был приобщен следователем к делу, следствие по которому местным производством было окончено.
Оставалось, по мнению товарища прокурора, разделенному и следователем, допросить княжен Маргариту и Лидию Дмитриевну Шестовых, для чего Карамышев, по совету Невского, и препроводил дело при представлении на распоряжение прокурора т-ского окружного суда. Таким образом, князь Александр Павлович Шестов был признан жертвою гнусного преступления.
Завещание его было действительно.