Отзывы о книге Эйзен

В него легко влюбиться.

Он смотрит на окружающих женщин с интересом, подолгу задерживает взгляд, словно не в силах отвести глаза и включает тумблер обаяния на полную мощность. Все женщины в зоне поражения чувствуют себя особенными, каждая думает, что нравится ему. Каждая вторая влюбляется мгновенно, каждая третья готова разбиться в лепешку ради него.

«Он умел заставить восхищаться собой. Удивляться и поражаться себе. Говорить о себе – превознося или ругая, без разницы. На крайний случай – просто думать о себе. Умел заставить всех»

При этом он остается недоступным и далеким. Парадокс. Ведь тогда зачем влюбил в себя? А потому что иначе не мог. Режим автоматический. Включается помимо воли, почти бессознательно. Фрейд сказал бы так – Рорик хочет понравиться маме.

Он интригует и вызывает восхищение. Его творчество поражает воображение, его энергия бьет ключом. Когда он на съемочной площадке, то поголовно всех сметает ураган его эмоций, драйва, он заряжает всех вокруг, он создает нечто великое. Его невольно воспринимают выше и больше, чем он был (реальный рост, возраст не имеют значения). Он чувствует себя титаном. И титаном его воспринимают все.

«Эмоции летели с экрана, как из пулемёта – тр-р-р-ра-та-та-та-та! – причем эмоции раскалённые: если уж смех – то яростный, страх – смертельный, а гнев – до скрежета зубовного. Картина швыряла зрителя в мясорубку чувств и за шкирку тащила по сюжету: от замысла стачки до её воплощения и жестокого подавления. Такого в кино не делал ещё никто»

Но внутри он сомневается, испытывает бессилие и беспомощность, когда не может понять как снимать дальше. Он не спит, не ест, лежит, глядя в одну точку, его накрывает черная депрессия. Он бросается из крайности в крайность, и это цена его творческого экстаза. Полный упадок сил. Он живет на пределе, а потом теряет зрение (и врачи разводят руками, физически со зрением все нормально, психика довела до такого). Он создает шедевры, а потом погружается в пучину черной депрессии. Это цена успеха, цена внутренних сил и ресурсов. Невозможно вырабатывать энергию 24 на 7. Никому. Даже гению.

"И как только угораздило такого себялюба стать главным певцом коммунизма?"

Он певец своей страны и своего строя. И в то же время, проваливается раз за разом в искренних попытках создать правильное идеологическое кино. Он должен прославлять коллективизм, интересы государства, приводить примеры самоотречения, но при этом он максимально сосредоточен на себе и своих мыслях.

"Эйзен был самый несоветский человек из проживающих в Советском Союзе. Суеверный как бабка. Во всём — датах, именах, совпадениях — ищущий знаки судьбы. Любитель хиромантов и психоанализа. Одно слово — карикатура, а не строитель нового мира"

Он превращает историю в мягкую глину, из которой можно слепить нечто впечатляющее. Впечатляющее не означает подлинное. Но в то же время, он связан по рукам и ногам этой историей. И его фильмы превращаются в оружие, его творчество слишком значимо для государства. Он хочет уйти в тень, сам превращается в тень, которая ест, спит, работает, но государство насильно вытаскивает его из этого сомнамбулического сна и заставляет работать.

"Две войны подряд, мировая и гражданская, выкосили в России мужчин бессчётно, подорвали былую мощь: флот, артиллерия, авиация – всего осталось по чуточке. И вдруг новое оружие – кино. Крайне опасное и крайне действенное психологически: устрашает почище пушек. Недешёвое в производстве первого экземпляра, но крайне экономичное в изготовлении копий, которых можно сделать многие тысячи. Распространяется по миру легко. Работает вечно"

Гузель Яхина написала замечательную книгу о неординарном человеке. Она смогла вызвать во мне весь спектр противоречивых эмоций, которые способна вызвать такая неоднозначная фигура. И в конечном счете влюбить в своего героя. Я человек увлекающийся, а потому влюбившись сопереживала поражениям и ударам так, словно их получала я. Так, будто это мне сейчас так плохо, что не хочется видеть, слышать и разговаривать с кем бы то ни было, так, будто это у меня сейчас черная депрессия и состояние «жизнь – боль». «Чудовище с оголёнными нервами, именуемое Сергей Эйзенштейн» прожил настолько яркую и необычную жизнь, сталкивался с такой несправедливостью, и проживал такой страх – что описать это, рассказать, выдерживая ровно эмоциональное напряжение сюжета – сложно. Это ведь эмоциональные качели, как же можно написать книгу, которая не будет так же проваливаться в сюжете или стиле написания? Я не представляю, как писательнице это удалось, но она это сделала.

Я не до конца понимала жанр, что означает «роман-буфф», но безусловно чувствовала что имею дело с чем-то необычным. Как Эйзен делал то, что в кинематографе не делал никто, так и Г. Яхина, написала так, как никто до нее не писал (а потому что других романов-буфф вы не найдете). Это действительно что-то настолько яркое, цирк + театр + трюки + кинематографичность, что книга созвучна своему герою от начала до конца. В итоге мы получаем "фикшн + нон‑фикшн, литература + кино"

Это роман произвел на меня огромное впечатление. Не столько формой, сколько содержанием. Мне хотелось растащить его на цитаты, мне хотелось читать отдельные куски вслух. Мне хотелось перечитывать отдельные эпизоды. Такую книгу можно положить на прикроватную тумбочку и время от времени читать с любого места. Для того, чтобы улыбнуться или погрустить, позлиться или поучиться жизнестойкости. Поверьте, испытания нашей с вами судьбы не сравнятся с судьбами тех, кто пережил революцию, Гражданскую войну, коллективизацию и индустриализацию, страх репрессий и Великую Отечественную войну. Так что нам точно есть у кого поучиться как справляться с трудностями и страхом. Эйзенштейн не супер человек, который после каждого удара вставал и шел покорять горы. Нет. Но этим он и подкупает. Он человек, живой и настоящий.

Пусть вас не пугает жанр, период или тема книги. По-настоящему хорошие, сильные, качественные вещи найдут отклик у читателя с разными вкусами. Конечно, субъективное сыграет свою роль. Если вы оцениваете отечественную историю, вы перенесете эту оценку и на книгу. Но… почему бы не попробовать быть объективным? Почему бы не увидеть обе стороны медали – хорошую и плохую?

Я очень надеюсь, что «Эйзен» понравится вам так же, как и мне.

Люблю

Роман мне дался сложно. Я его дважды начинал, потом прерывался на что-то более динамичное, снова возвращался. Яхина - прекрасный писатель, Словом владеющая шикарно. Но сама личность героя, его человеческие качества вызывали отторжение и неприятие. Но не прочесть новую книгу Гузель Шамильевны я не мог, это программная история. Есть авторы, которых я для себя считаю обязательными к прочтению. Яхина - в их числе. Писательница честно пишет, что несмотря на старание написать достаточно точную биографию, все-таки беллетризировала произведение. (Это моя трактовка, она термин "беллетризация" не использовала).

Я выращивала большие сцены и целые эпизоды из коротких описаний в мемуарах; придумывала, как могли бы выглядеть утерянные кадры фильмов; объясняла художественно те моменты биографии, которые до сих пор оставались нерасшифрованными; даже чуть исправляла корявые цитаты для лучшего их понимания — чтобы и поделиться своими открытиями об Эйзене, но и оставить пространство для работы мысли.

Это сама автор пишет в послесловии. И понятно, что писать точную биографию не имеет смысла, все-таки книги - художественная. И это действительно роман-буфф, без сомнения, тут все искрится, бабахает, голосит и какофонит. Ощущение присутствия на каком-то странном празднике или представлении. Гигантские качели, которые швыряют героя эмоционально, творчески, человечески. Писательница показала нам душу метущуюся, неприкаянную, не соблюдающую общепринятых законов и традиций, а создающую собственные правила и по ним живущей. А потом правила меняются и человек вновь мечется и не находит себе места, пока не рожает очередной фильм. Эйзен - главная планета в галактике, а сопровождают его удивительные и талантливые спутники. Григорий Александров, не менее знаменитый режиссер, который показан здесь с неожиданного ракурса. Не просто советский барин и бонза, а верный друг и почтительный ученик Эйзена. Тиссэ, великий оператор - живой и тонкий мастер света, настоящий интеллигент и верный друг. Да многие, многие... Вел себя герой со окружающими безобразно, но люди подобрались штучные и прощали ему все его выходки. За талант, за гениальность. Да и видать еще какие-то качества были, про которые не все и не всегда понятно. Зацепил меня роман эмоционально, что уж говорить, давно я таких ощущений от книги не помню. Все-таки проще и увлекательнее читать что-то динамично-приключенческое. Не напрягаясь, а просто катясь по тексту. А тут пришлось почувствовать некое соучастие и проживание повествования. И не всегда просто давалось, я не очень хороший христианин и некоторые вещи принять не мог. Но вот закончена книга и можно выдохнуть. И обернувшись, понять, что Гузель Шамильевна вновь выпустила в свет вещь, к которой захочется возвращаться, пусть и не скоро. И возможно будет уж легче, а пережить некоторые эмоциональные моменты хочется вновь.

Только что дочитал роман «Эйзен» Гузель Яхиной, которым открыл для себя автора и теперь, несомненно, хочу знакомиться со всеми её работами. Даже не знаю, почему мне пришла идея начать именно с беллетризированной биографии великого советского режиссёра Сергея Эйзенштейна, которую писательница синтезировала на стыке художественной прозы и густого нонфикшен-исследования, страшной правдивой драмы о советском кино и лёгкой сатирической комедии о людях, его создававших. Этот массивный и местами неповоротливый роман-буфф в итоге заставил меня восхититься талантами и автора, и объекта её повествования.

«Эйзен» — попытка не только рассказать подлинную историю гениального творца, но и возможность поразмыслить о том, как детство, семья и окружение повлияли на становление международно признанного визионера. Для меня ключевой деталью в этом конспектировании интереснейшей судьбы было бесконечное подмечание того, как широко герой смотрел на мир, как хорошо был образован, как много хотел понять, изучить, увидеть, как жадно и увлечённо поглощал жизнь. Не побоюсь громких слов, но Сергей Эйзенштейн, он же Серёжа или Рорик для родных и семьи, показался моему взгляду из 2026-го года буквально Канье Уэстом от советского кинематографа: мистическим провидцем, сумевшим свой дар лицедея и бутафора выкристаллизовать до той степени, чтобы создать искусство, надолго его опередившее, стать для истории кино недосягаемой кометой, до сих пор оставляющей газовый след на небе.

Мне в равной степени понравились как безмерно лиричные глубокие сцены из личной жизни мастера, описания его двойственных и болезненных отношений с матерью, главной поклонницей, спасительницей и в представлении самого Эйзена живой дьяволицей, так и изображённые без купюр черновые детали создания каждого из 8 его фильмов от идеи до воплощения и отзывов в прессе. «Эйзен» — не только смелая биография режиссёра, но и портрет эпохи, одиозное высказывание о творчестве в стране, пережившей революции, мировые войны и присутствие диктатора. Это фактически энциклопедия богемной жизни в 20-40-е годы, производственный роман о совсем ещё юном искусстве кино, его идеологии, проблематике, нравах, цензуре, монтаже и героях.

С мальчишеским восторгом несколько дней впитывал каждую строчку этой книги Гузель Яхиной, восхищался её великолепной образностью и работой со словом, уместным юмором, широтой и исторической выверенностью вокабуляра, умелыми стилистическими переходами от трагических сцен к высокому лиризму и даже душевному обнажению. Несколько раз покрывался мурашками от осознания масштаба романа, бойко затрагивающего не только истеричную, эгоцентричную и по-детски ранимую натуру Эйзенштейна, но и всецело раскрывающего иных легендарных личностей эпохи от Эсфири Шуб и Дзиги Вертова до Григория Александрова, Исаака Бабеля или Эдуарда Тиссэ. Поздравляю Гузель Яхину с этой большой писательской победой, влюбляющей и в героя с его жадным до признания гением, и в современную российскую литературу: да здравствует роман-буфф, роман-уф!

Эту книгу я читала почти месяц. Не потому, что она плохо написана, написана она как раз замечательно, но потому, что главный ее герой вызывает почти физическое омерзение.

Вы видели фильмы Эйзенштейна? Признанная классика советского кино. Даже если вы не смотрели фильмы целиком, вы точно видели коляску, которая катится по Потемкинской лестнице, скрюченного Ивана Грозного, красавца Александра Невского. Это все наш культурный год.

Но все, абсолютно все фильмы Эйзенштейна подвергались жесткой критике, остракизму, запретам, а что-то даже было уничтожено.

Можно ли назвать Эйзенштейна везунчиком? Сказать сложно. Его путь был тернист, он знал невероятные взлеты и падения, объездил полмира, много снимал, но все, что прошло цензуру, было агиткой, а не искусством.

Он увлекался историями и желал крови, ему нравилось переписывать историю. Делать и жестокого царя, царя, который не был тираном, но ставил долг превыше всего. Он хотел заводить свою публику любой ценой, и обычно просто прибегал к низменным страстям, используя самые примитивные методы. Богатых он изображал уродами, сравнивая их со свиньями. Отрицательные персонажи рубили и стреляли в его фильмах в детей и улыбались. Снимал это и наблюдал за зрителями в кино. Такое вот guilty pleasure.

Завидовал другим, унижал других, никого никогда не любил и от этого был жесток с теми, кому не посчастливилось полюбить его. Когда наступила война, он был отправлен снимать «Ивана Грозного» в Алма-Ату, а его любовница уехала с театром в Саратов. Она писала Эйзенштейну, но тот воспринимал ее, как назойливую муху. Когда Телешева выбила, наконец, командировку, режиссер, не предупредив ее, уехал в Москву, и они пересеклись лишь на несколько месяцев.

Чуть позже актриса написала, что у нее обнаружен рак, что ей будут делать операцию, как она боится. Но эта дрянь ни разу не ответила на письма.

Мне гораздо больше понравилась фигура оператора, который почти всю жизнь проработал бок о бок с Эйзеном - Эдуард Тиссэ. Какой-то совершенно несоветский у него облик, только взгляните.

Невероятно увлеченный, по время съемок «Потемкина» его привязывали к крану и она парил над судном, ежедневно рискуя жизнью. Это он смог снять Ледовое побоище в июле так, что глаз не оторвать (потому что солнце летнее), а на картинке - сугробы из соли, соды и нафталина. Каждый день он являлся на съемки в стильных белых брюках и ползал, висел в воздухе, бросался под копыта лошадей ради красивой картинки. Так что все гениальное, приписанное Эйзену, по сути снял Тиссэ. Но и его в конце концов предал Эйзенштейн. На Ивана Грозного он взял другого оператора.

Про кино читать было интересно. Первое кино - это вообще не про актеров, их не было. Были обычные люди, поэтому и игра такая нарочитая и убогая, давайте уж честно. Первое кино - это про режиссеров и операторов, которые только учились, а потому каждый их шаг - это новшество, становившееся правилом. Позднее стали уже появляться актеры кино, как е-то дуэты, а пока это только начало.

Страшные 30-е гг, когда не знаешь, то-ли расстреляют тебя, то ли Сталинскую премию дадут. Эйзенштейн боится, и он отвратителен в своих истериках. Для меня эта личность до одури неприятна.

Яхина не разочаровала, как всегда. Отличная тема и интересный разбор личности. Ну и да, я бегло по ходу чтения посмотрела его фильмы.

Пожалуй, читать художественно-биографическое повествование о Сергее Эйзенштейне, не пересмотрев творений советского режиссёра, сейчас мне представляется опрометчивым решением. К встрече с человеком, успевшим побывать и героем, и изгоем своего времени, необходимо готовиться лучше...

Сергей Эйзенштейн на студии Paramount в Голливуде, 1931 год (источник фотографии располагается здесь)

Будучи гением, Эйзен слыл личностью сложной, а его деятельности вряд ли можно дать однозначную оценку. Мне кажется, Гузель Яхиной удалось, с одной стороны, выбрать правильный тон в рассказе о противоречивой фигуре художника, не скатившись в пошлые крайности; с другой — обнаружить золотую середину между правдой и вымыслом о жизни Эйзенштейна, тем самым предоставив читателю самостоятельно сформировать своё отношение к режиссёру.

Такое у него было странное устройство души: веселил всех и порою сам хохотал громче прочих, но, оставшись один, рыдал — о том, над чем сам же и насмехался при других. Иногда рыдания мешались с улыбкой, но чаще — были беспримесными и горькими.

Сергей Эйзенштейн жил и творил в очень непростое время (революция, становление советского государства, мировые войны, сталинский период и т. д.). Находясь в самой гуще событий и пребывая, как и любой другой художник, под жёстким идеологическим контролем и во власти цензуры, Эйзен создаёт свои первые фильмы, которые во многом предопределили развитие мировой киноиндустрии. История не имеет сослагательного наклонения, поэтому мы никогда не узнаем, какими могли бы стать продукты творческой деятельности С. Эйзенштейна другой эпохи, но и критиковать сегодня некоторые (спорные, да) решения режиссёра, на мой взгляд, нельзя.

В стране, где читать умели немногие, лучшим средством пропаганды по-прежнему оставалась пламенная речь или правильная кинолента.

Лучше всего Г. Яхиной, по моему мнению, удалось показать Сергея Эйзенштейна в разных социальных ролях: не только как режиссёра, но и как сына, мужа, любовника, друга, коллегу, художника... Надо признаться, любовь к рисованию сопровождала Эйзена в течение всей его не слишком длинной, но зато очень насыщенной жизни: изобразительное искусство являлось не просто отдушиной (хобби), но и своеобразным инструментом поиска новаторских решений в режиссуре. Кстати, по сей день сохранилось множество эйзеновских эскизов костюмов и декораций к спектаклям, фильмам.

Эскиз костюма мисс Лоллы для спектакля «Шерлок Холмс и Ник Картер», 1922 год (источник изображения располагается здесь)

Роман «Эйзен», помимо развлекательной функции, выполняет ещё и культурно-историческую: произведение позволяет современному читателю (скорее всего, не смотревшему фильм «Броненосец "Потёмкин"», который в этом году празднует столетие после своего выхода) проследить генезис российского кинематографа и развитие медиаиндустрии, а также увидеть влияние политических процессов на сферу искусства. Биография Сергея Эйзенштейна — это вечный сюжет о сложных и трагических взаимоотношениях художника и государства, о компромиссах и цене признания. Я очень рада, что мои современники переосмысливают творческое наследие советского режиссёра и рассматривают личность Эйзенштейна многоаспектно, стараясь избегать однозначности в оценках его деятельности и идей. Не это ли признак здоровой осознанности?

Беллетризованная биография по своим возможностям нисколько не уступает авантюрным романам. Ставь в центр харизматичную, известную личность – и гуляй по бульвару читательских ожиданий. Гузель Яхина ловким жестом прикрыла своего «Эйзена» определением «роман-буфф».

Мол, это не книга из серии ЖЗЛ, а инспирация жизнью, искусством и эпохой Сергея Эйзенштейна, сдобренная изрядной долей куража, эксцентричности и «монтажа аттракционов». Невозможно не примерить заявленный жанр к «Мистерии-буфф» Владимира Маяковского, минуя, собственно, безобидные итальянские театрально-музыкальные истоки. И правда, эпического, героического, сатирического, тщательно визуального в романе очень много. По существу же, в композиционной архитектонике романа Гузель Яхина всё же ухватила несколько другие, не театральные, приемы.

И они, эти приемы, пожалуй, оставляют самые сильные впечатления. Один из лейтмотивов книги – нерациональное использование Эйзенштейном и его соавтором-оператором Эдуардом Тиссэ километров пленки для съемок. Из акта в акт эпического повествования перетекает обильное описание отснятого двумя гениями материала, который подвергался безжалостному и героическому сокращению, монтажу, запретам и даже уничтожению.

Только вот полотно самой Яхиной никто не монтировал, не сокращал и не запрещал. И оно производит ощущение горы бабин с бесконечными дублями, повторами, пробами и поисками натуры. Достигается это обилием описаний, выраженных через перечисление. Невозможно поспорить, что по языку сделано это эффектно, маслено, красочно. Тропическое буйство фантазии писательницы сливается в упоении с цитированием общеизвестного материала.

Далее – композиция. Зашворканный прием использования в прологе финала с подвешенной интригой быстро забывается. Потому что затем на читателя надвигаются айсберги, каждый из которых – история создания фильмов Эйзенштейна. Они похожи между собой, как все айсберги на первый взгляд. Но несущееся вскачь повествование, искусная манипуляция чувствами и эмоциями, не дают сосредоточиться на отличиях.

И всё вместе оставляет парадоксальное ощущение несобранности, разрозненности, навязчиво, взахлеб вываленного горкой сырого материала, имеющего не столько эстетическую, сколько музейно-архивную ценность. Но мы же помним, что это даже не научно-популярный труд, а фантазия о болезненно гениальном человеке, который с восторгом дал проглотить себя создавшей его эпохе. Я бы сказал, что для литературного гурманства в таком приеме, коррелирующемуся с беспокойным и обильным наследием Эйзенштейна, есть неоспоримое преимущество.

Что же касается содержания, то тут Гузель Яхина остается верной поднятым ею темам в предыдущих романах. Ироничным камео можно даже назвать съемки в Казахстане во время Великой Отечественной войны. Писательница старательно разоблачает сталинскую эпоху с ее жестокостями, иррациональностью и сусальным великолепием. Желая подчеркнуть гротесковость возводимого ею на страницах книги мира, Яхина вставляет эпизоды ночных арестов, застеночных пыток, массовых расстрелов и неизвестных могил со всей серьезностью, хотя они не имеют прямого отношения к линии жизни героя.

Со своим героем Яхина на «ты». Она не может простить ему воспевание власти. Ни ему, ни Григорию Александрову, ни другим кумирам ранней советской эпохи. Эйзенштейна она видит как какого-то карикатурного нибелунга, только одержимого не золотом, а киноискусством. Болезненно ревнивого к успеху, психически искалеченного матерью, завистливого и самолюбивого, готового на любую идеологическую вампуку ради воплощения своих художественных идей.

Описывая размах, с которым создавались фильмы Эйзенштейна, его мировые признания и провалы, Яхина, тем не менее, язвительно и фамильярно проходится по тому, какие мысли и настроения транслировало это кино. Можно даже сказать – клеймит. С ее позиций управление народными массами, к которому стремился режиссер, было фальшивым в фальшивых социально-политических реалиях. И вот уже фигура Сергея Эйзенштейна становится похожей на шекспировского Ричарда III – гениального во зле. Красноречивого манипулятора, уничтожавшего своих друзей ради единоличной власти над киноискусством.

А если ближе к кино, то, конечно, роман напоминает ленты раннего немецкого киноэкспрессионизма, с мэтрами которого поначалу соперничал, если верить автору, Эйзенштейн. Гротеск, страх, сатирический морок. Не люди – изломанные фигуры фантастического культа, с бледной кожей и горящими глазами. Смешные и отвратительные, танцующие поверх неслышимых стонов и упадка и распада рассудка.

Гузель Яхина не разгадывает Эйзена, Тиса или Грига. Она пересобирает их в соответствии со своими желаниями, стремление писать от несогласия от пропагандистских установок, которые для нее неприятны. Да что там – неприемлемы. И буфф действительно удался даже со стилизаторскими попаданиями.

В своем новом романе Гузель Яхина остается верна времени - на часах романа все тот же период первой половины 20 века, но вот стиль этого роман удивил. Казалось, что герой книги подчинил себе автора, как сделал это с ранней советской эстетикой кино, и буквально выпирает из страниц мыслями, фразами, метаниями, эмоциями, приколами. Честно говоря, не будь автором романа Гузель Яхина, вряд ли бы я стала читать про Сергея Эйзенштейна, по крайней мере, в ближайшем будущем. Ну кто из обычных зрителей (не изучающих кинематографию) будет сейчас смотреть "Броненосец Потемкин" , "Октябрь" или "Ивана Грозного"? До прочтения романа, скорее всего, никто, а вот после - мне лично захотелось освежить в памяти эти фильмы. Время романа структурировано вокруг картин - состоявшихся и не состоявшихся, успешных и провальных - Сергея Эйзенштейна, вокруг творческих поисков, сомнений и находок. Получился почти производственный роман из сферы кинематографа, но только поданный с точки зрения участника этого процесса, со всеми сопровождающими создание фильма амбициями и страхами режиссера, отношениями в творческой группе, реакциями власть предержащих. В центре романа не только главный герой, но и люди, вращающиеся на ближайшей к нему орбите, связанные с ним общим делом - оператор Эдуард Тиссэ, помощник режиссера Григорий Александров, важная силовая линия романа связана с матерью Сергея Эйзенштейна, и где-то побоку проходит его личная жизнь, его женщины. Автор не любуется героем и не приглаживает его, скорее, наоборот, строит образ, выворачивая и анатомируя его сознание, его душу (при этом попутно раскрывая его теоретические находки и язык, на котором Эйзенштейн говорил со своим зрителем), но и о достойных поступках человека, прочно ассоциирующегося с пропагандой, не забывает напомнить. Роман переполнен эмоциями настолько, что искры разбегаются во все стороны, и язык - яркий, сочный, ритм порой немного рваный, рубленый, но очень соответствующий герою и времени. Кажется, что это новая вершина творчества Гузели Яхиной и на сегодняшний день, думаю, лучший ее роман.

Если первую книгу автора про Зулейху читал с большим интересом, то этот "Эйзен" совершенно разочаровал.

Такое впечатление, что у автора не осталось своих тем для оригинального сюжета и на безрыбье была предпринята попытка пересказать Википедию своими словами, разбавив справочный материал художественными пассажами для объема.

В результате получилось нечто настолько неудобоваримое, что даже пришлось указывать, что это не просто роман, а некий "буфф" - но это вызывает лишь недоумение и скуку, несмотря на безуспешные усилия автора оживить повествование.

Ну и окончательно добила неряшливая работа с историческими фактами – как можно заявлять, что Тухачевский и другие советские командующие стали военными только при большевиках, уж такую-то элементарщину претендующая на писание исторических романов должна проверять в первую очередь.

Нехорошо все это, неприятный осадок.

В пику нездоровой "дискуссии", которая развернулась в Сети после выхода книги и почему-то сосредоточилась исключительно на авторе, а не на самом тексте, в новом романе Гузели Яхиной не заметно никаких скандальных трактовок личности великого режиссёра, как и жёсткой критики современного ему режима. Писательница ни в коем случае не пытается предложить очередную биографию Сергея Эйзенштейна, скорее разобраться в его личности, выраженной в противоречиях, показать его как человека разнопланового, театрального во всех смыслах, трёхмерного – за пределами очевидных диагнозов. Режиссёра, который в отличие от многих своих коллег сумел не попасть в жернова политического террора, хотя временами был близок (а кто не был?), и при этом сохранить лицо. С одной стороны, он снимал прогрессивное, прорывное кино с главными актёрами эпохи, изобретал свой художественный язык, с другой – помогал множить смыслы, которые были под определённым углом удобны власти, но одновременно толковались и в другую сторону.

По стилистике "Эйзен" – это очевидный нон-фикшен, который тем не менее написан в стиле современной художественной литературы, где жизнь великого кинематографиста беллетризована и практически готова ко мгновенной экранизации (кинороман о кино?). При этом не в скучно-мемуарном, камерном варианте, а в сериальном виде, в котором сегодня снимать модно: добавляя яркие краски, сюрреалистические сцены и максимально увлекая читателя, пусть и жертвуя реалистичностью. Это определённый маркер, точка входа без очевидного авторского мнения для тех, кто захочет самостоятельно разобраться в том, кто такой Сергей Эйзенштейн.

Экспрессивный язык, свободный стиль подачи информации из мемуаров и документальных источников, фокус на каких-то вроде бы малозначительных моментах, а по сути характеризующих режиссёра наилучшим образом, история взросления, рождения творческого метода, нюансы съёмок фильмов и взаимоотношений с окружающими, ремарки от Дзиги Вертова и других корифеев кинематографа – всё собрано в легкочитаемый "коктейль". Он не претендует на стопроцентную документальность - и тем хорош.

По итогу "Эйзен" представляется скорее историей не самого Эйзенштейна, а его образа, создаваемого в жизни и творчестве, недаром классик выставлял себя напоказ, менял маски, как говорили о нём современники. Этот образ сливается с образами его героев и сценами из знаменитых кинофильмов, формируя яркую, даже пёструю картинку, в которой очень живо и кинематографично создаётся слепок эпохи.