Увечный бог. Том 2

Исступленная злоба наряду с полным отсутствием инстинкта самосохранения имели свои преимущества, однако без какой бы то ни было тактики все усилия сводились на нет.

Терпеть не могу моменты откровений. Стразу начинаешь подозревать в происходящем чей-то замысел, тогда как  на самом деле всем руководит случай.

Трагедии зверей смогут положить конец только сами люди. Волкам нужно лишь набраться терпения. Достаточно ничего не делать, а человечество уничтожит себя само. Да, на это потребуется время, но в итоге мы истребим друг друга. Дотошности нам не занимать. А ты и твои сородичи не способны вообще ни на что.

Складывается ощущение, будто вы ищете повод оправдать наше убийство. Ты заявляешь, что жалеешь меньших братьев, однако людей таковыми не считаешь. Забавно, но твои объяснения строятся на том же высокомерии и чувстве превосходства, в которых ты обвиняешь королевский род Коланса.

Некоторые потребности столь жалкие, что удовлетворить их можно лишь убийством.

Я никогда не понимал радости убийства. Сколько бы я ни общался с теми, кто получает от этого удовольствие, никакого смысла в их доводах я не видел.

Нужно придумать убедительную ложь. И если на последнем издыхании эти люди будут меня проклинать, пусть. Моим преступлением было надеяться. В наказание я должна смотреть, как надежды угасают.

Когда впереди страдания, нужна большая смелость, чтобы идти дальше — в безжалостный и суровый мир.

Много цепей, и режут они жестоко, а порабощают отчаянно. Но существуют и другие цепи, которые мы надеваем по своей воле, а не из страха или неведения. То есть самые благородные из оков: доблесть, верность, честь.

Эти дети среди нас как будто гомункулы. Они сделаны из всего, чего мы лишились, — из достоинства, совести, истины и прочего. И посмотри на них: одна кожа да кости. Немного в нас, видимо, было хорошего, сестрица.

Порой знание приводит к потере милости. Порой оно не освобождает, а закрепощает. Порой оно открывает нам только вызывающий жалость список неудач. И так далее. Однако такие мысли исходят от тех, кто хочет погрузить других в пучину невежества, ведь только так они могут сохранить власть. К тому же подлинное знание принуждает к действию... Или же нет?

Пьянство — это приятная капитуляция. Прибежище трусов. Мы, пьяницы, все до одного трусы, и пусть никто не пытается убедить вас в обратном. Мы ничего не умеем, кроме как пить, потому что в этом смысл нашей жизни и единственное спасение. От всего. Именно поэтому пьянице нельзя трезветь.

Бунт. Одно это слово вызывает у меня... зависть. Никогда прежде её не чувствовал — такой, чтобы до глубины души. А ещё не испытывал непримиримой злобы, когда твоя личность требует позволения быть собой. Даже если не понимает, кто она на самом деле. Просто требует.

Упрямство сохраняло свою форму, даже если было сделано лишь из золы и пепла. Гнев мог казаться обжигающим на ощупь, хотя на самом деле был мертвенно-холодным. В этом заключался обман мира. Мир лгал и ложью своей смущал ум. Убеждал, что он именно такой, каким кажется. Так мир превращал веру в смертельную болезнь.

Этих солдат называют тяжами. Не всех, но некоторых. Тяжи — это те, кто не остановится, не упадёт, не умрёт. Те, кто пугает остальных, чтобы они шли, пока не свалятся замертво. Тяжи. Эти солдаты.

Мечты, потребности — всё это не важно. Важна лишь воля. Одной ею можно разрушить мир. И отстроить потом заново.

Я не стану обращаться к владыке, не стану его умолять. Он что, ждёт, пока никого не останется? Для кого тогда эта победа?

Враг бы не стал возиться с ранеными лиосан. С чего бы вдруг? Враг бы не стал возиться с ранеными на месте и сочли бы это милосердием. Так уж устроена война. Её логике противопоставить нечего.

Никогда ещё мы не были столь жалкими, как в это мгновение. Мы загнаны в тиски ролей, назначенных нам в распорядке вещей. Мы родились, чтобы оказаться здесь. Свобода оказалась ложью — ужасной и сокрушительной.

Стоит ли удивляться, что мы не можем понять прошлое? Наш удел — то, что касается лично нас и находится в непосредственной близости. Ко всему остальному мы глухи.