Deca Volge

Вот я очень настороженно отношусь к любому литературному восклицанию в адрес книги.
Если автор - молодец и талантлив, то не всегда дело только в авторе, иной раз дело и в редакторе, переводчике, издателе.
Иной раз дело в рекламе.
Роман "Дети мои" попался мне на глаза на волне - не понятно, чем вызванной - интереса ко второй по глупости и несуразности книге - "Эйзен". Первая - это "Гузелька закрывает глаза".
О чем это? Это о немцах. О второй, видимо, по степени страдания национальности в годы СССР. Первая - это татары, вторая - немцы, третья - на выбор: евреи, поляки, чеченцы, но - о евреях писать она полноценно не сможет, поляки - враги, чеченцы - острый политический вопрос.
Немцы.
Среди всего разнообразия немцев Гузелька выбрала учителя с редкой фамилией Бах, и его жизненный путь - да, мы все еще в СССР, да, мы все еще в тридцатых года.
Аванс психологической травмы, нанесенной историей семьи, нужно отрабатывать по полной программе. И Гузелька наша пишет.

"Жена".
Название ну такое... отдает Голливудом.
Волга разделяла мир надвое. - первая строчка. Короткая и емкая, как положено. Никто не начинает повествование с длинных предложений, они же не писатели (Тынянов не в счет, он - классик).
Исходя из первой строчки мы можем предположить, но один мир - Левый берег и другой мир - Правый берег - чем-то отличаются.
Да.
Левый берег был низкий и желтый, стелился плоско, переходил в степь, из-за которой каждое утро вставало солнце..
Низкий и желтый левый берег плоско стелился, незаметно переходя в степь. Вот. Кто-то написал, что у Гузельки хороший язык... ну да. ..
Какова была земля другого берега, не знал никто. Правая сторона громоздилась над рекой могучими горами и падала в воду отвесно, как срезанная ножом. .
Правая сторона - у дороги, у лица, правая сторона улицы. Тут же - Правый берег.
Над рекой возвышались могучие горы, покрытые черными лесами, и подступить к берегу - то ли из-за обрыва, будто вертикально срезанного ножом, то ли из-за, например, живого воя, то ли из-за блуждающих огоньков... И никто не знал, какая на том - правом берегу - земля.
Ладно, бывает. Лень человеку писать, она же писатель...

С правого берега вечно тянуло холодом — из-за гор дышало далекое Северное море. Кое-кто называл его по старой памяти Великим Немецким.
И снова - неправильно, Гузелька, ну не пра-виль-но!
С правого берега тянуло вечным холодом. Это медленно и дышало Великое Немецкое море, называемое теперь Северным.

Смотрите, ничего (почти) не меняя, всего лишь переставив слова в предложении, получается совершенно другой текст.
Но Гузелька не хочет другой текст, Гузелька хочет денег на вкусный кофе.
(Я уверен, что в мире Гузель Яхиной кофе - среднего рода).

Бах ощущал этот незримый раздел ровно посередине волжской глади, где волна отливала сталью и черным серебром.
Предложение с двойным ударом словаря Ожегова.
Первый "фу".
Бах ощущал этот незримый раздел ровно посередине волжской глади, КАК? - как он его ощущал? Как? Как препятствие, как спасение, как повод никогда не покупать книжки Гузельки? КАК?!
А ни как.
Потому что вторая половина предложения начинается не со слова "как", а со слова "где".
То есть он что-то, Гузелька - писатель, она не понимает разницы между "как" и "где", учитесь у лучших, - Бах что-то ощущал, нам не скажут что именно, плевать, но и не скажут как он это ощущал...
Он ощущал водный раздел, где - волны отливали сталью и черным серебром. Сталь - смесь железа с углеродом. Серебро - это металл. Фактические, речь идет о железе.
То есть свинцовые волны показались Гузельке литературным штампом, а вот отлив сталью и серебром - вполне так употребимо.
Ладно, допустим.
Каждое утро, еще при свете звезд, Бах просыпался и, лежа под стеганой периной утиного пуха, слушал мир.
Либо утро, либо просыпался при свете звезд, зачем так писать?
стеганой периной утиного пуха - Господи, зачем так?
Стеганной периной - и хорош.
Тихие нестройные звуки текущей где-то вокруг него и поверх него чужой жизни успокаивали.
Он проснулся в палатке посреди леса?
Нет, в доме. Значит, он слышит что? Лай собак? Вряд ли. Собаки в это время еще спят.
Тарканов и храп соседей он слышит.
Гузелька, романтика - это не твое, не берись.
Гуляли по крышам ветры — зимой тяжелые, густо замешанные со снегом и ледяной крупой, весной упругие, дышащие влагой и небесным электричеством, летом вялые, сухие, вперемешку с пылью и легким ковыльным семенем.
По крышам гуляли ветры. Зимой - тяжелые, со снегом или ледяной крупой. Весной - дышащие влагой и небесным электричеством (видимо, напряжение в воздухе перед грозой она так называет), Летом - с пылью, с легким ковыльным семенем. Осенью ветров в их местности не бывает...
Как показать, что герой - не герой, а ленивое животное?
В том числе и на противосопостовлении.
прилежный колонист никогда не даст волу или верблюду вчерашней воды из ведра
И
Дребезжало под порывами ветра единственное в комнате окно (еще в прошлом году следовало пригнать стекло получше к раме да законопатить шов верблюжьей шерстью)
То есть - колонист (слово в контексте сюжета крайне неуместно, но Гузелька - писатель, ей не до подбора слов) с одной стороны - заботится о животных, а с другой стороны есть Бах, который живет в холодной комнате уже год, и ,наверняка, мерзнет.
Холодно ли Баху? А черт знает...Гузелька нам об этом не скажет.
Но Бах предпочитал слушать. Это - последнее предложение в абзаце.
В шесть утра, одетый и причесанный, он уже стоял у пришкольной колокольни с карманными часами в руках.
- это - первое предложение следующего абзаца. То есть Гузелька потратила время на седую мышь, сдохшую под половицами, а вот на то, как Бах встает, умывается, одевается, что ест на завтрак - не, нафиг, нафиг.
И дальше - абсолютно бессмысленный текст.
Бах ударяет в колокол.
И - Мгновение спустя — Бах знал это — каждый обитатель колонии поворачивался на звук, снимал картуз или шапку и шептал короткую молитву. В Гнадентале наступал новый день. . Зачем?
Зачем здесь это?
Новый день начинается не с удара колокола, он начинается с утренней дойки и прочими сельскими делами.
Зачем это?
Ну для чего?
Глупо, глупо.
В обязанности шульмейстера входило бить в колокол трижды: в шесть, в полдень и в девять вечера.
И всё?
Держать человека только ради этого?
А почему колокол не бьёт в 3 часа дня? И в шесть часов вечера? Почему такое странное распределение времени? Каждый три часа, каждые шесть часов, каждые 12 часов?

Дальше Бах бежит - так у Гузельки написано, в "школьный дом".
Время описаний.
Школьный дом был отстроен из добротного северного бруса.
Фундамент имел каменный, для прочности обмазанный саманом.
крышу — по новой моде жестяную, недавно заменившую рассохшийся тес.
Здание было длинное, в шесть больших окон по каждой стороне.
И так далее - два абзаца.
Я думаю, что у Баха выросло три носа, три ноги и пять рук. А еще у него 100% на голове росли оранжевые орхидеи. У Гузельке об этом ни слова, значит, это так.
ДВА АБЗАЦА на описание школы...
И НИ ОДНОГО - на описание Баха.
Читатель, ты - недостоин.
Гузелька - она же писатель, она точно знает, что стоит делать. Например, не плохо бы покормить домашнего кота.
После уроков Бах запирался в своей каморке и наспех глотал обед.
Описание обеда будет? Нет, такими деталями Гузелька не владеет.
Она же не повар...

Можно было есть и при незапертой двери, но задвинутая щеколда отчего-то улучшала вкусовые качества пищи, обычно уже успевшей остыть, а по правде говоря — просто ледяной.
Гузелька, ты чего? Успевшая остыть пища может быть просто холодной, ледяной она может быть после долгого стояния на улице, например, и то не факт, что ледяной... есть и другие синонимы для обозначения остывшей каши.
Лень искать, да? Так и скажи.

Так текла жизнь — спокойная, полная грошовых радостей и малых тревог, вполне удовлетворительная. Некоторым образом счастливая.
Так какой же она текла? Спокойной? Полной радости и мелких тревог (малых тут ни к месту)? Вполне удовлетворительная? Некоторым образом счастливая? Выбери одно и не трать мое время на прочтение и без того одинаковых по семантике значений.
Шульмейстер Бах имел пагубное пристрастие, искоренить которое было, вероятно, уже не суждено: он любил бури.
Пагубное пристрастие к бурям - это да, это патология.
Господи, Гузелька, лучше бы молчала.
Любил не как мирный художник или добропорядочный поэт, что из окна дома наблюдает бушевание стихий и питает вдохновение в громких звуках и ярких красках непогоды. О нет! Бах любил бури, как последний горький пьяница — водку на картофельной шелухе, а морфинист — морфий.
Эм... вот тут точно не хватило редактора, который носом бы ткнул в этот текст и спросил бы: Гезулька, а зачем тут эти уточнения?
Я люблю ливни, как человек, который любит ливни. Мне нравится, когда идет сильный дождь, гремит гром, сверкают молнии. Я просто это люблю. Можно ли меня назвать горьким пьяницей? Нет, я не пью алкоголь. Может быть, я морфинист? Тоже нет.
Я. Просто. Люблю. Ливни.
А Бах просто любит бури.

Палец у виска, Гузелька, в честь твоей писательской неразборчивости.

Молнии — желтые, синие, исчерна-лиловые — пыхали все чаще, не то над головой, не то внутри нее. Бурление в мышцах достигало высшей точки — очередным небесным ударом тело Баха разрывало на тысячу мелких частей и расшвыривало по степи.
Видимо, в рукописи этот пассаж и выглядел органично, но - вчитываясь - становится не по себе.
Тут все плохо.
Молнии не пыхают, а вспыхивают.
Не то над головой, не то внутри нее - тупо.
Бурление в крови. - допустим.
В мышцах чему бурлить? Что бурлит в твоих мышцах, Гузелька, пока не ответишь, я дальше читать не буду.
От удара - куда? - тело Баха разрывало на тысячу мелких частей - чего? - и расшвыривало по степи...
Все очень плохо.

Странная причуда его была не только зазорна, но и опасна: однажды неподалеку от него молнией убило отбившуюся от стада корову, в другой раз — сожгло одинокий дуб.
Опасность вызывает то, что молния убила корову или сожгло дуб?
Читайте роман Гузельки Яхиной "Дети мои: между коровой и дубом"....

И так далее...

Это - плохо.
Потому что Гузелька Яхина все еще плохой писатель.
Она плохо владеет языком, она не умеет работать с текстом и никто до сих пор ей не сказал, что она делает это все зря.
Садись, Яхина два.
Но самое страшно - она лепит слова как попало, издает эти нелепицы, люди их покупают, читать, и пишут - вдохновившись - как попало.
Отсюда - беда.
Ребята, не учитесь у Яхиной, она - ленива, учитесь у Антона Чехова или Ивана Бунина, спасайте себя у них.
Не у этой...
Фу такой быть.

Мрачная, темная, практически бесконечная книга, которая тянется медленно, без всякой динамики, как будто идёшь по мокрому осеннему лесу, по бурелому, ощущаешь жёсткие шлепки мокрых ветвей по щекам, а ноги постоянно тонут в наполненных водой и грязью ямах. Так множество раз пробирался сквозь лес главный герой книги - немец Якоб Иванович Бах, живущий на берегу Волги, школьный учитель.

Жизнь Баха настолько непроглядная и беспросветная, что в её описании появление детей подобно лучику весеннего теплого солнца, вышедшего из-за свинцовой тучи. Дети придают жизни смысл, телу силы и энергию, а душе радость. Но радость длилась не долго...

Думаю, ни для кого не секрет, что "Дети мои" неизбежно сравнивают с "Зулейха открывает глаза". Для меня вторая книга не стала лучше первой, она просто совершенно другая. А объединяют их суровые испытания, выпавшие на долю главных героев и прекрасный слог автора.

К прочтению рекомендую, но с особым настроем, готовностью к сильным переживаниям и долгому повествованию.

Это просто очень хорошая книга. Почему её можно и нужно читать?
Ну, хотя бы потому, что затронута редкая для литературы тема - жизнь поволжской немецкой колонии на территории России.
Взяв за основу переломный период российской истории 1910-1920-1930 годы - период смут, революций, утверждения нового типа государства, писательница очень умело раскрывает образ учителя Якоба Баха, живущего скромной и привычной жизнью.
Эту жизнь резко меняет грубоватый и странноватый хуторянин Гримм, предлагающий Баху стать репетитором его дочери Клары.
Далее следуют головокружительные события, есть, конечно, и любовь, и множество мук и страданий героев, учитывая время, в которое приходится жить.
Роман написан увлекательно, полон загадок, отсылок к немецким сказкам. Есть в книге и лёгкая мистика, и романтические страницы, и достаточно жуткие подробности.
А главное в книге - божественный чудесный язык, изящный слог, лёгкий стиль. Читая его - наслаждаешься самим текстом.

Второй роман. Он совсем другой, не такой, как первый - "Зулейха открывает глаза" и сравнивать их не стоит.
Фантастическая реальная история, которая была на самом деле. С примесью метафорических описаний.
История захватывающая, местами жутковатая. Потрясающий слог и описания, но есть недостатки и много, есть скучноватые места, даже нудноватые отступления, слишком много всего намешано. Читается тяжеловато из-за этого.
Данная книга отображает историю немцев, которые переселились в Россию по приглашению Екатерины Великой, их судьба на фоне значимых исторических событий. В романе описываются тяжёлые времена. Разорение домов. Гражданская война. Раскулачивание. Продразверстка. Коллективизация. Смерти. Голод Поволжья. Репрессии.
Слабее первой книги. Не шедевр, но непеплохой роман и не все понравилось, ожидала большего и конец можно было расписать. Мне не хватило простого описания того, что стало с людьми.
О книге:
Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность.
“В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и наверху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…” Елена Костюкович

1 В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? 2 Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них 3 и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; 4 итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном.
5 И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает (Мф. 18: 1-5)

Все мы - дети Божии. Старые, молодые, красивые и уроды, богатые и бедные, добрые и злые. И всех нас объединяет Река. Мощная и широкая, плавно несущая свои воды к далекому морю. Которого мы никогда не увидим. А еще у нас есть Лес. Темный, с тысячью перепутанных тропинок. И есть яблоки в саду. И Матушка Гусыня тоже есть. И зовут ее Тильда. А Клара, прядет свою пряжу. Нежнейшая, как сбитые сливки, вся сотканная из белого снега, сладкая, как мед. Клара любит Якоба. Якоб любит Клару. Но в назначенный час проклятье старого Гримма сбудется, ударит колокол и зеркало со звоном разобьется. И Клара исчезнет. Просто перестанет быть. Но ее душа переселится в маленькую Анче. А Река по-прежнему будет нести нести свои воды в неведомую даль.
Жили-были когда-то на берегах Волги самые настоящие немцы. Теперь уже позабыть многие успели, что когда-то в Самарской и Саратовской губерниях существовали 22 немецких кантона. И почти что полтора века они строили в России свой маленький Фатерлянд.
Гузель Яхина написала совершенно удивительный роман. И совершенно не зря главный герой носит фамилию Бах. Ибо роман вправду звучит как музыка его великого однофамильца. Вначале это Кофейная кантата, потом -Токката и фуга ре минор для органа, внезапно перерастающая в Бранденбургский концерт и завершающаяся Passio Domini nostri Jesu Christi secundum Matthaeum. Трубы органа звучат величественно и мощно, взывая к самому Небу: Год Разорённых Домов, Год Голодных, Год Мёртвых Детей. И с каждой все более трагической нотой Яков Иванович Бах все глубже погружается на дно все той же Реки, в финале окончательно сливаясь с ее водами и становясь частью природы своей, по-сути, единственной родины, которая внезапно от него отвернулась. Сказка так и не стала былью. Сердца вместо пламенных моторов превратились в камень.
Это роман о людях, всю свою жизнь стремившихся вернуться домой. Туда, где их давно забыли. Это роман о людях, ставших частью Великой страны, которая их отвергла. Роман крепко настоян и напоен ароматом немецкого фольклора и культуры. Но Яхина идет ва-банк и доводит все до крайней точки кипения абсурда. Немецкие знаменитые фамилии разных эпох от братьев Гримм до Белля фантасмагорически переплетаются и вплетаются в советскую уже действительность. Например, Гофман превращается в некое подобие того самого Щелкунчика и Крошки Цахеса. И над всем этим парит странный летательный аппарат с Ним. Кто он? Вождь и Учитель? Генеральный секретарь? Президент? Это уже совершенно не важно. Ибо и так все предрешено. И грядет последний день города Покровска. И носить ему отныне имя второй половины создателя теории мирового коммунизма - Энгельс. А река все несет и несет свои мощные воды в даль, к такому далекому и такому желанному морю. Не спрашивай. по ком звонят колокола. Ты и сам знаешь ответ, мой друг.

Есть особый вид персонажей, что не совсем похожи на живых людей. Посмотришь со стороны – вроде обычный человек. Двигается, как все, выясняет отношения, занимается делами. А внутрь заглянешь – нет ничего. Двигается - «почему-то»; выясняет отношения не сам, а как бы присутствует при том, как их выясняют с ним; занимается делами – да вот на глаза попалось, он и делает, «почему-то».
Главный герой этой книги как раз из таких. Навроде брошенного пакета, надутого ветром, движется вдоль сюжета, подпрыгивая, поднимаясь и опускаясь. Эта отрезанность от всех и вся подчеркнута и географически – его дом на правом берегу Волги, отрезанный от остального мира великой рекой; и физически – в один из кризисных моментов он становится немым, а понимание чужой речи все больше утрачивается.
Но вот что странно. Практически ничего не совершая сознательным усилием воли, но лишь «почему-то», снаружи как будто не умеющий ничего и ни к чему не стремящийся, на деле Бах делает все ловко и споро. Причем и мужская, и женская работа даются ему одинаково легко. Попрощаться с умершим и похоронить по-людски, вырастить ребенка, восстановить одряхлевший дом и хозяйство, написать книгу, украсть молоко, выжить там, где целыми городами умирали другие… На этом фоне внутренние покачивания Баха (что-то ненавижу я это… почему-то вдруг перестал, люблю теперь изо всех сил…) выглядят совсем уж неестественно и как бы даже издевательски.
И эта разорванность - не только внутри персонажа. Она во всей книге. Как будто так и не удалось решить, что это будет за произведение. Притча о трагедии целого народа? Историческое повествование об одном из самых страшных периодов истории страны? Зарисовка из жизни маленького городка, затерявшегося на просторах огромной державы? Рассказ о движении человека к смерти? Мистическая сказка по мотивам народных преданий? Сборник документальных зарисовок о людях «на самом верху» и о людях «в самом низу»?
А вот чего не отнять – так это яркости образов. В любом отрезке текста – притче, сказке, рассказе, романе – они выпуклые, запоминающиеся, точные. Как и некоторые внутренние события, переживаемые героем, – например, расставание с выросшим ребенком, когда он еще рядом, но вот-вот уйдет, или приход настоящей старости, когда уже совсем ничего не нужно ни тебе, ни, кажется, окружающему тебя миру.

Чем закончилась книга? Кажется, ничем. Потому что несколько финалов (к каждому из жанров между которыми книга мечется), по отдельности эффектные, красивые, ставящие выразительную точку, как бы погашают и обесценивают друг друга. Заключительные слова в линии со Сталиным, поход Баха по Волге, эпилог, - все это своего рода синонимы. А повторение – это только для учения хорошо, оно совсем не способствует наступлению катарсиса. Так и остается книга в виде лоскутов – красивых, нарядных, без конца и без начала.

Пролистывая рецензии, увидела одну, начинающуюся с фразы "не ожидала, что вторая книга автора окажется лучше". Подписываюсь под этой фразой и полностью её поддерживаю, но по абсолютно другим причинам.
"Зулейха" - роман отвратительный и мерзкий, написанный исключительно с целью пропаганды и получения за это славы и денег. Он глупый и нелогичный.
А вот эта книга была написана для души. Не без "посмотрите как в СССР было хреново", но! Я немножко охренела от того, что книга основана на реальных людях, и на месте потомков Баха я бы дико оскорбилась. Весь роман - жизнь этого человека, показанного глупым, безвольным, всего боящимся и попросту сумасшедшим. У каждого героя должны быть минусы, но должны быть и плюсы, а плюсов у этого тронутого товарища нет. Ну, работает он, детей кормит, но это же не для них, он это для себя делает. Чтобы совесть не заела.

Сначала мне показалось, что в книжке есть магический реализм, но потом решила, что это просто шиза ГГ. Возможно, авторка так не задумывала, но тогда - извините, пишите нормально. Если задумывала - отличный способ показать, что Бах с самого начала был блаженный, и со временем его состояние ухудшалось. Я, пожалуй, решу этот вопрос в пользу Яхиной, хоть половину книги жутко из-за этого ругалась. В конечном итоге, всё-таки, хорошо вышло.
Самое прекрасное, что есть в романе - главы от лица Сталина. Не ждали, а вот вам. Кстати, ещё одна причина, почему я с такой готовностью списываю происходящий время от времени трындец на сумасшествие Баха: Сталин тоже показан с постепенно съезжающей кукухой. Я, конечно, не совсем понимаю, что Иосиф вообще забыл в нашей истории, потому что привязаны его главы как-то не слишком прочно. А ещё природа настолько очистилась, что в книгу вернулся фанфик Сталин/Гитлер. Специальное предложение.
В целом, удивительный подъём после провального в моих глазах дебюта. Пожалуй, я даже оставлю книгу у себя на полке.

Мне понравилась "Зулейха...", настолько что захотелось еще почитать что-нибудь авторства Гузели Яхиной. Но наши отношения с книгой "Дети мои" получились натянутыми и прохладными. Ставлю твердую "4" за слог, за проработку персонажей и за продуманность жизни, а так же знание истории.
Это все тот-же советский период, может чуть раньше. Люди другие - теперь это обрусевшие немцы. Обстоятельства жизни у них другие, да и главные герои чудны. Бах мне все время напоминал человека в футляре или "Шинель". Человек тысячи и одного страха, который оказался вполне себе реальным человеком.
И если он реален, как и его родная дочь и приемный сын, может и в доме его остались на стене записи сделанные рукой его жены Клары.
Мне очень понравился финал, он как бы открывает нам картинку чуть шире. Это полет фантазии автора на тему того, что может скрывать Волга, что может вообще скрывать от нас река, как некая метафора.
Книга не такая сильная как предыдущая, в ней наверно чуть меньше личного и чуть больше философского. Кто знает куда эта философия приведет автора.

В "Зулейху" я когда - то влюбилась с первой строчки, до сих пор рекомендую её всем и вспоминаю с теплотой. Не знаю ни одного человека, которому бы она не понравилась. "Зулейха" стала, в каком - то смысле, народным хитом. Блестящий дебют никому неизвестного автора. Не могла же я пропустить вторую книгу Яхиной? Конечно, я её купила. И, конечно, стала сравнивать с первой.

Всё тот же прекрасный язык, интересная, вроде - бы, тема, богатая на события эпоха. Но, в отличии от сбалансированной и кинематографичной "Зулейхи" этот роман, как прогорклый кисель - он тягучий и оставляет после себя странное послевкусие.

Главному герою невозможно сопереживать. Он вызывает только отвращение, хотя по идее, не должен. Вероятно он таким вот и задумывался, но это мрак. Безвольный, трусливый, асоциальный. Он не принимает решений, не имеет желаний, на любые внешние события реагирует, как рак - отшельник: забивается поглубже в раковину и притворяется мёртвым. И так всю книгу. Поначалу у меня возникали мысли, что Якоба мучает эпилепсия, все эти приступы во время грозы... Поэтому он слегка "не в себе". После того, как его тюкнули по голове, я пришла к выводу, что у него случился инсульт, закончившийся посттравматической афазией, и считать его психически полноценным нельзя. Иначе объяснить его странное, мягко говоря, поведение, мне не удалось. Ужасами эпохи Якоба тоже не оправдаешь, потому что все ужасы прошли мимо него.

Больше всех жалко было Клару. Сбежала от отца ради любви, а получила это. Странно, что она ещё до рождения дочери в Волге не утопилась. Такая безнадёга.

Добили меня абсолютно чужеродные, не соответствующие тону и событиям книги, вставки про Сталина. Что Яхина хотела этим сказать? И написано ещё так, как будто автор был личным психоаналитиком вождя.

Я ничего не имею против мистики, мне даже понравился эпизод в начале книги, где Бах не смогу выбраться с хутора. Я думала, что эту тему как - то разовьют, но нет. В дальнейшем все ограничилось сказками, инсультным бредом и всяческими глюками.

В общем, книга странная. Она хорошо написана, наверняка в ней найдут кучу смытых скрыслов и символов, но нам, "простым смертным", ближе простая и понятная "Зулейха", которую как раз таки ругали за излишнюю кинематографичность и прямоту. Тут нет кинематографиности, слепить из сценария "Зулейху" получилось (и как получилось!), а можно ли сделать сценарий из "Детей"? Не думаю.

Первая книга мне понравилась больше. Возможно, потому что место действия ее родное и близкое. Эта же книга оказалась далека от меня. Да, очень трогательно описана любовь немца и его девушек. Да, жизнь на хуторе сложна и увлекательна. Да, природа великолепна и завораживает. Но не трогает. Все это остается просто историей на бумаге. Не оживают люди. Не верю я им. Главный герой не вызвал симпатии, не смотря на все его злоключения. История читается как сказка. Страшная, честная, но сказка. Зачем хождения под водой? Попытка описать то, что "вся жизнь промелькнула перед глазами"? Понравился Эпилог с описанием судеб действующих лиц. Интересны вкрапления истории государства в историю человека. И на этом все. перечитывать точно не буду.