Александрийский квартет

Одному из нас крупно не повезло. Либо мне с книгой, либо книге со мной. Но скорее всего дело не в «не повезло» по каким-то принципиальным расхождениям во вкусах, а не повезло чисто позиционно. Потому что «Жюстин» попала в мои жадные ручонки сразу после Паустовского. И после простой, открытой, чистой и прозрачной русской литературной речи Паустовского Лоренс Даррелл как-то не пошёл, как-то всё в его книге показалось и чрезмерным, и нарочитым, и хитровыдуманным, и переконструированным, и всякие прочие превосходные степени, отвечающие за переизбыток, за излишество, за искусственную выделку. Что называется, хороша шубка, да не греет!

Хотя на холодном глазу книга хороша! Очень привлекательна ситуация, в которой оказываются герои книги — и Жюстин, и наш ГГ, автор книги, и супруг Жюстин Мессим, и подружка ГГ Мелисса, и многие другие более второстепенные люди и персонажи, герои и любовники. Ситуация и привлекательна, и всегда злободневна, да собственно и привлекательна злободневностью. Потому что «любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь». Нагрянет и наворочает дел… и тел тоже наворочает и перетормошит.

Вообще роман очень близок к тому, чтобы можно было его назвать поэмой — посвящением Любимой Женщине. Потому что многие строки и главы книги просто поэтичны и возвышенны, романтичны и порой даже выспренни, как бывают выспренни в своих речах и выражениях чувств искренне и истово влюблённые люди.

Вторым главным героем книги является Александрия, Город, место на взгляд автора совершенно особое и особенное. И эти александрийские строки и главы порой не менее интересны, чем строки и главы о любовных томлениях и переживаниях героев книги. Город у автора получился и в самом деле требующим написания с прописной буквы, т.е. именно Город — и сочности, и колорита, и городских александрийских шумов и криков, и отношений и нравов, и всего прочего арабско-африканского здесь предостаточно.

Перечитал написанное и подумал — ну и какого рожна тебе надо, коли и персонажи, и ситуации, и внешний антураж тебе и понравились и пришлись по нраву? Наверное всё дело всё-таки в той литературной форме, в которую облечена, воплощена книга. А вернее в контрасте...

"Клеа" заключительная часть тетралогии, своего рода развернутый эпилог: объясняет бывшее непонятным, сводит воедино все линии, завершает историю. Послесловие, самое изощренное с точки зрения мастерства, о каком можно мечтать; с пружиной динамичного действия, которое продолжает по инерции раскручиваться, даря читателю множество интересных, забавных, трагичных, грустных, смешных подробностей.

Герой первой книги Дарли возвращается в военную (II Мировая) Александрию, чтобы вернуть Нессиму дочь, девочку, рожденную незадолго до смерти Мелиссой. Младенцем он призрел никому не нужную сироту, но теперь пришло время вернуть отцу подросшую дочь. Хотя у последнего дела идут не блестяще, он теперь работает водителем скорой помощи, лишился глаза. Большую часть богатств тоже утратил, и в последнее время они с Жюстин жили под домашним арестом, где супруга растеряла изрядную долю привлекательности, опустилась, а ее прежний сарказм превратился в сварливость.

Они встретятся и молодой англичанин удивится, как мало в этой тетке от прежней обольстительной Жюстин, а она даже снизойдет до уже ненужных объяснений и попросит прощения. А он покинет ее, чтобы встретить Клеа и влюбиться без памяти. Молодая художница и прежде появлялась на страницах романа. Юная талантливая красавица, ведущая богемную жизнь, обладает собственными средствами, знает в городе всех, кто есть кто-то и всеми любима. Живое воплощение идеала и безнадежная любовь Наруза, который молил о том, чтобы она пришла, умирая, но так и не дождался.

Рассказывая прежде о Жюстин, я говорила, что она существо не вполне человеческой природы, что-то от безупречно отлаженного автоматона сквозит в ее блистательной отстраненности. Клеа тоже не вполне человек, хотя это инаковость другого рода. Молодая художница муза этой истории. Пережив еще до описываемых в романе событий опыт горькой мучительной любви к Жюстин, получает своего рода иммунитет. Отныне то, что разбивает жизнь другим, по ней может лишь ударить, хотя и довольно болезненно. Финальная трансформация с протезом руки, который не только не ставит крест на возможности писать, но придает дополнительный импульс творчеству, блестящее тому подтверждение.

Боюсь забыть из этой книги, а потому набрасываю здесь горстью цветных камушков. Ванна святого Скоба. Сожженные письма Персуордена. История с гомункулами. Нос прекрасной Семиры. Жюстин, рассказывающая маленьким пленницам детского борделя сказку над мертвым телом дочери. Клеа: свободная, умная, талантливая. Умеющая из самого кислого лимона, что подсовывает жизнь, приготовить отличный лимонад.

Он брат Джеральда Даррелла, и эта подробность, нейтральная в контексте содержания книги, может многое сказать о плотности ассоциативного поля, которое ее окружает. Здесь ничто не существует в отрыве от бывшего прежде. Александрия Кавафиса (которого никто не читал в оригинале, но все говорят о нем с видом знатоков); "Александрийские песни" Кузмина (его, спасибо лекциям Быкова, знаем лучше и любим по-настоящему); первая ассоциация с "Жюстиной" де Сада (не сподвиглась, мне "Жюльетты" хватило), подкрепляется эпиграфами из затейника маркиза ко всем четырем частям "Александрийского квартета". Хотя читателям с особенно тонкой нервной организацией не стоит беспокоиться, извращенных излишеств на страницах наиболее успешного романного цикла Лоренса Даррелла не будет.

А что будет? Много любви, утоленных и неутоленных страстей (несколько достоевского толка), восточная экзотика, политические интриги, изрядное количество тайн и загадок. Впрочем, их разрешение радикально не изменит впечатления о характере и сути отношений персонажей. Но это я несколько забегаю вперед, имея на сегодняшний день прочитанными три из четырех книг "Квартета", а нужно по порядку.

Итак, первая книга, модернистский любовный роман. Каждая из частей тетралогии написана в русле определенной литературной традиции, открывающей "Жюстине" досталась неблагодарная роль говорить о любви рафинированным языком модерна. Сложность переплетения амурных преференций героев исчерпывающе опишет кушнерово: Друг милый, я люблю тебя, а ты его, а он другую, а та, платочек теребя, меня, а я и в ус не дую!

На самом деле, Америки нам здесь не откроют, сюжет сводится к тому, что молодой англичанин Дарли, неизвестно зачем приехавший в начале тридцатых годов в Египет, заводит интрижку с кабареточной танцовщицей Мелиссой. Девушка страстно влюбляется в своего небогатого друга, отказываясь от более выгодной роли содержанки. Однако спустя небольшое время, герой становится объектом внимания блистательной Жюстин, светской дамы, жены могущественного и богатого Нессима. В ситуации выбора всякий отдаст Lamborghini предпочтение перед "Ладой", Дарли не стал исключением. Впрочем, от влюбююленной девушки он тоже не в силах отказаться. Заканчивает тем, что теряет обеих. Предсказуемо.

Все происходит на фоне искусно выписанной атмосферы восточного города, где жарко, воздух напоен пряностями, а лоск и роскошь элиты соседствуют с грязными простынями, на которых совокупляется с возлюбленными герой. Жюстин, Femme Fatal, личность полулегендарная, окруженная таким количеством слухов и домыслов, какого с лихвой хватило бы на целый дортуар пепиньерок, компенсирует (или дополняет?) неясность происхождения историей первого замужества и бесследного исчезновения дочери, рожденной еще до первого брака (на дворе первая треть прошлого века, мусульманский Египет, на минуточку).

Первый муж, француз, оказался литератором (они там все пописывают от скуки) и описал ее в романе, практически выставив на всеобщее обозрение самые интимные вещи. Александрия - такая большая деревня, где все все обо всем знают. Но серия ударов по репутации не мешает Жюстин сиять во славе. В общем, девушка-легенда. Почему скепсис? Н-ну, потому что тщательность, с какой выписаны образ героини и мильон терзаний, доставляемый ею прочим персонажам, не делает ее живой.

Объясняю, я вовсе не имею в виду клишированной характеристики "картонная". Нет-нет, это не к Дарреллу. Его прекрасная еврейка скорее производит впечатление филигранно сделанной имитации живого человека, куклы-автомата из сказок Гофмана, драгоценной подделки. Полагаю, это в русле авторского замысла. Другие женские образы хороши необычайно. Его Мелисса, Клеа, Лейла, Лайза живые, теплые, дышащие, в то время, как утрированная витальность Жюстин в какой-то момент обращается своей противоположностью - изощренной безжизненностью биоробота. Такой отчасти вариант "Заводной" Бачигалупи. (кто понимает).

Главное открытие: Даррел может писать нормальным человеческим языком нормальный (человеческий) классический роман. Ура, товарищи!

Принято считать, что это роман воспитания, я же его скорее восприняла как колониальный роман. Этнографические нотки сразу расцветили повествование. Как только мы выбираемся из Александрии и автор перестает надсадно ее воспевать (сам он этот город, по воспоминаниям, терпеть не мог), как только веет вольным воздухом пустыни — здесь-то и начинается настоящий Египет.

Живой интерес вызывает и экзотика — загородное поместье в дельте Нила, и коренное население, копты — потомки тех самых древних египтян, профили которых все мы видели в учебниках истории, и роман молодого английского дипломата и зрелой красавицы, хозяйки поместья.

Здесь совсем не будет главного героя первых двух книг, еще одного юного англичанина, Дарли — но оба персонажа, обе эти пары, Маунтолив и Лейла, Дарли и Жюстин, смотрятся как парные портреты, друг с другом перекликаются. Автор же и пишет «Исследование современной любви» (подзаголовок «квартета»).

Юный дипломат расстается с возлюбленной на целую жизнь — его переводят то в Европу, то в Россию, но связь не обрывается, между ними идет постоянная переписка, и под воздействием Лейлы формируется и личность, и карьера Маунтолива. Эта женщина играет главную роль в его судьбе. И вот через много лет он возвращается в Александрию.

Эта история любви вызывает сочувствие, несмотря на то что ГГ к концу романа мельчает, съеживается как шагреневая кожа — но и это видится естественным жизненным этапом, и несмотря на старания зубоскала-автора, карикатурой ГГ так и не становится, сохраняя доспехи романтического героя.

Александрийский квартет" построен как цикл, в котором три из четырех книг рассказывают о прошлом: реконструкция, взгляд на происходящее с иного ракурса, добавление деталей, которые позволяют иначе понять и осмыслить события. Четвертая - условное настоящее. Почему условное? Потому, что даже к моменту публикации книги, ее события успели отодвинуться на два десятка лет в прошлое, что уж говорить о дне сегодняшнем. Однако в рамках романного мира, "Клеа" подытоживает события, закрывает гештальт. Но до нее еще далеко, теперь вторая книга "Бальтазар"

Разумеется, Лоренс Даррелл не случайно дал герою-рассказчику второй книги имя одного из царей-волхвов. Медик Бальтазар вхож по роду занятий в разные, дома; имеет доступ ко многим тайнам. А кроме того, в городе, помешанном на эзотерике, он признанный специалист по изучению каббалы. Собственно, знакомство с ним англичанина Дарли происходит из общего увлечения тайными знаниями, подметив интерес к которым у молодого любовника, Жюстин вводит героя первой книги в кружок Бальтазара.

А тот, в свою очередь, комментирует второй частью записки автора первой, из коих комментариев складывается самостоятельное произведение, в значительной мере корректирующее взгляд читателя на историю, рассказанную Дарли. Одновременно разбивая иллюзорное представление того о себе, как о герое любовнике. Становится ясно, что прекрасная еврейка использовала его как прикрытие в отношениях с человеком, в которого была по-настоящему влюблена, литератором Персуорденом.

Одновременно картина александрийской жизни, прежде ограниченная в основном любовными похождениями, расширяется и углубляется, обретает объем. Миллионер Нессим, странно снисходительный муж Жюстин, предстает в ипостаси христианина копта (старинная ветвь христианства, имеющая распространение в Северной Африке и на Ближнем Востоке). Вопросы религиозной и национальной самоидентификации необычайно актуализируются, ибо никто и ничто не существует в отрыве от среды, частью которой является. Быть христианином в мусульманской стране очень непросто.

"Бальтазар" исподволь вводит нас в семейный круг Нессима, рассказывая о его брате Наврузе, из-за врожденного уродства (заячья губа), живущем замкнуто в родовом имении и мудро управляющем обширными семейными землями, в то время, как Нессим приумножал фамильные богатства в большом мире. О матери братьев, прекрасной Лейле, в юности получившей хорошее образование и мечтавшей о жизни свободной женщины в Европе, но вынужденной стать женой человека значительно старше себя и принявшей это решение отца безропотно.

Повествование усложняется, прежняя его линейность ветвится, ломкий голос рассказчика обретает обертоны. Одновременно с расширением знания, мотивация персонажей перестает быть плоской, предстает в глубине и объеме. Это знание необходимо разместить внутри себя и самой разместиться внутри него, чему формат постмодернистского романа, избранного автором для второй части тетралогии, не очень способствует. Прохладный, дробящийся на цитаты и аллюзии постмодерн - не самое уютное литературное пространство. Так или иначе, света это добавляет, хотя:

Против ожиданий, повествование на этот раз ведет не молодая художница Клеа, самый привлекательный персонаж «квартета», слово опять получил Брат Осел — Дарли. (Даррелл, Дарли — недаром они так созвучны, все женщины неизбежно влюбляются в обаятельного поэта.) Та же колода тасуется заново.

Если первый роман — модернистский, второй — постмодернистский, третий — псевдоклассический (помесь колониального романа и романа воспитания), то последний, четвертый — символистский роман, о любви и творчестве.

Две Жюстин — девочка, которую никто не называет по имени, тоже Жюстин.
Два художника — поэт Дарли и художница Клеа, которые наконец образуют союз.

Дарли возвращается в Александрию, к исходной точке. Как это уже было в «Бальтазаре», всё стало другим и все стали другими. И роман, и судьбы персонажей пишутся с чистого листа, и наконец-то читатель узнает не очередную версию известных событий, а что было дальше.

Четвертая книга запомнилась именно ощущением неудержимого потока жизни — на фоне войны (Второй мировой), бомбежек и смертей. Чего стоит только веселое купание в живописном местечке, где под водой колышутся ряды мертвецов с затонувшего судна.

Поверх старых гностических мифов вырастает новая мифология (святой Скоби, нос Семиры — вставные новеллы напомнили о Сервантесе). Александрия продолжает создавать свою историю, ничего не закончено — и «квартет», по сути, тоже.

Я люблю открытые концы, но удивилась этой незавершенности. Последняя книга, как и предыдущие, заканчивается заметками, рабочими записями автора — завтрашними облаками, проекцией в будущее, конспектом дальнейших событий.

В Париж, в Париж! Пути персонажей там снова должны пересечься, и все продолжается уже без автора, само по себе — он эту механику запустил, свое дело сделал, и как сделал!

Великолепная литературная игра, подведем итоги:
1 - роман о любви и ревности
2 - не было там никакой любви!
3 - виртуальная любовь до цифровой эпохи
4 - любовь есть и пребудет

Дежавю и странные сближенья
Единственная попытка экранизации «квартета» получилась слабенькой, это многослойное литературное сооружение вообще нельзя, наверное, перевести на язык кино. Однако в этом фильме замечательный Дарли — наивный, простодушный, витающий в облаках, и напоминает он еще одного такого же витающего юного поэта — Стивена из «Улисса», причем тоже из экранизации. Очевидно, не только мне показалось, что эти «образы» перекликаются.

А Клеа у Даррелла так похожа на Лили Бриско из романа Вирджинии Вулф «На маяк» — тоже художница, молодая, независимая, вызывающая симпатию здравостью суждений и поступков.

По ощущениям, поэт и художница просто перешагнули в Александрию из двух «соседних» романов, которые были опубликованы задолго до «квартета», Даррел их, разумеется, читал. То ли дух времени, то ли странные сближенья, то ли дружеский привет братьям-сестрам-писателям.

Невольно вспомнился и еще один литературный квартет, недавно прочитанный — «Неаполитанский квартет» Элены Ферранте, где есть и роковая женщина, одна из главных героинь, есть и потерянный ребенок — значимые сюжетные линии. Да и название… На этом сходство завершается, уж не знаю, дотягивает это до литературной традиции или так себе.

Просто божественно прекрасная проза. Красотой языка и шикарными метафорами я восхищалась и в первой части квартета. Тогда они меня просто обескуражили и восхитили. Теперь же я, как более подготовленный читатель, смаковала не спеша словосочетания (а некоторые вовсе перечитывала несколько раз) и наслаждалась неописуемой красотой этой прозы. Вторая часть ни в чем не уступает первой не только в красоте слога, но и по чувственности и накалу эмоций и страстей. Все та же душная и вмещающаяся в себя столько сект, языков и рас, Александрия. Все те же герои с их хитросплетениями в отношениях. Все та же загадочность и толика тайны. Все та же игра автора с читателем. Изменился лишь ракурс взгляда на ситуацию. А это увлекает в этот лабиринт из страстей, эмоций и чувств вновь и вновь. И уже просто невозможно остановиться, оторваться и вынырнуть в реальный мир...

«Истина есть источник противоречий…»

Бальтазар пишет комментарии к роману Жюстина и тем самым меняет реальность восприятия ситуации глазами писателя. В корне. И вот уже сомнения окрашены в единый свет и герой слепо бредет в лабиринте своих воспоминания, пытаясь нащупать ускользающую истину и осознать то, что узнал сейчас. Попытки познать невозможное и сделать его возможным. Что есть наша реальность? Существует ли истина? Единственна ли она? Как разобраться в сплетении чувств и эмоций, когда ты ослеплен страстью? Красивое и глубокое исследование любви во всех ее проявлениях и малейших оттенках.

Витиеватость этой прозы обволакивает. Сюжет все больше и больше затягивает. А впереди еще две части. Два разных взгляда на запутанный многогранник отношений героев. И чем дальше, тем больше погружаешься в омут и атмосферу этой чарующей прозы. Ай да Д. Лоренс. Так писать просто невозможно, как у вас это получилось!?

Эта книга невероятно чувственна. Она захлестывает тебя абсолютной чувственностью зноя, растекающегося по улицам египетской Александрии, тяжелым дыханием любовников, которые понимают, что "такие мгновения счету не подлежат, не поддаются материи слова; они живут в перенасыщенном растворе памяти, подобно удивительным существам, единственным в своем роде, поднятым сетью со дна неведомого нам океана". Нет никакой разницы, о чем говорит автор - то ли действительно о физической стороне любви, то ли о попытках понять ее философскую суть, то ли об утренней росе на деревьях - все это опутывает тебя невообразимым эротизмом слога.

Мы повернулись навстречу друг другу и сомкнулись как две половинки двери, за которой стояло прошлое, и закрыли его на ключ, и я ощутил, как быстрые счастливые поцелуи стали сочинять наши очертания во тьме, словно слой за слоем краски.

Вы только не подумайте, что это любовный роман. Да, на поверхности лежит банальный многогранный адюльтер, но это лишь крошечная часть айсберга. "Жюстин" - это рассказ о том, как люди создают Город и как Город создает людей, ибо "что есть человек, как не функция от духа места"? Это книга, где сюжет отходит на десятый план, а в авангарде стоят чувства, страсти, мучения и горести человеческого сердца.

«Кто, черт возьми, придумал человеческое сердце? Скажите мне, а потом покажите место, где его повесили!»

Этой книгой невозможно насытиться. Только лишь прошептать "еще"... Благо дело, это лишь первая часть "Александрийского квартета", но даже если бы "Жюстин" была самостоятельным произведением, такой роман, как этот, можно перечитывать бесконечно.

«Я мечтаю о книге, достаточно сильной, чтобы вместить черты ее личности, — непохожей на книги, к каким мы привыкли. Примера для: на первой странице — выжимка сюжета в нескольких строках. Таким образом мы могли бы разделаться с повествовательной интонацией. А следом — драма, свободная от груза формы. Я дам моей книге волю мечтать и видеть сны»

P.S. Знала бы, куда в рецензию можно засунуть еще цитат сорок, засунула бы.
P.P.S. Книга прочитана в рамках клуба "Борцы с долгостроем"

10 / 10

Я охочусь за жизнью, которую стоило бы прожить.

Эта книга совершенно очаровала меня - самое подходящее слово, которое я смогла подобрать для своих ощущений. Прочитав пару десятков страниц, я без всяких сомнений внесла остальные три части "Квартета" в список для дальнейшего чтения и сейчас уже скачала их на лето. Хорошо знакома с творчеством младшего Даррелла, и совсем не ожидала, что старший - настолько другой и настолько замечательный! Мне почему-то казалось, что эти книги - что-то вроде приключенческого романа с продолжением...слава Богу - ничего похожего. Пока читала - много выписала в цитаты, а ещё больше - отметила в тексте как замечательные языковые и стилистические находки, можно вставить в рецензию...потом просмотрела отмеченное - и расстроилась, ну куда всё это втиснешь... Разве что самой перечитывать да наслаждаться:

В тот день мы бродили вдоль моря, и разговоры наши были полны осколков жизней, прожитых без плана, без цели, без архитектуры.

Мы повернулись навстречу друг другу и сомкнулись как две половинки двери, за которой стояло прошлое, и закрыли его на ключ

бредя сквозь обветшалый туземный квартал, провожаемый штыковыми уколами фонарей и подзатыльниками резких запахов

Эта книга - восторженный гимн Александрии, которая для автора всегда была единственным городом на свете:

и я лишался дара речи и чувствовал сквозь раскаленный асфальт под ногами ритмы Александрии, посылаемые ею вверх, в людские тела, а люди способны лишь чувствовать иногда их вкус, как вкус голодных поцелуев или нежных слов, произнесенных голосом, охрипшим от удивления.

Эта книга - гимн любви, в её неизбывной иррациональности и текучести:

...И не объяснишь этого людям, для которых любовь все еще бьется в тенетах слов, идущих в рифму к обладанию, к власти.

Не читайте её, если для вас нет ничего важнее увлекательного сюжета и динамичного действия, если хотите от героев логичных поступков и всем понятных суждений. Не читайте, если ищете в литературе указаний на то, как надо и как не надо, что хорошо и что плохо, если любите делить героев на правильных и не очень.
Читайте её, если хотите сполна насладиться великолепным языком, побродить в закоулках своеобразного и нестандартного мыслительного процесса, узнать что-нибудь вовсе не нужное, но такое неожиданное для вас. Читайте, если цените недосказанность, смысловые и словесные игры, отсуствие чёткости и однозначности в чувствах и переживаниях героев, если жемчужины, щедро раскиданные в тексте, радуют вас не меньше, чем меня:

смеялась она так искренне, так легко и просто, что прямо там и тогда я решил в нее влюбиться

Дождь кончился, и влажная земля выдохнула мучительно нежный запах глины, человеческих тел и увядших цветов жасмина.

Смерть Каподистриа висит в неподвижном воздухе, словно дурной запах, словно дурная шутка.

Огромное спасибо StarrySky за знакомство с новым замечательным автором! И отдельное спасибо - талантливому переводчику этого чудесного текста. P.S. Прошу простить за излишнее количество цитат.

(с) Олег Ладыженский

(с)абж

LGD (он же Дарли, он же автор) влюблён в город. Нет, в Город. Это и без старого Нессимова телескопа видно. О Александрия! Лицо твоё прекрасно, но изменчиво, словно облака, ежесекундно меняющие форму, словно море, которое никогда не бывает одинаковым. Всмотрись пристальнее — и проступят знакомые теперь черты: высокомерные брови Жюстин, острый и кривоватый нос Бальтазара (так и норовит сунуться не в своё дело), восторженно-голубые глаза Наруза, губы, тронутые чуть презрительной всезнающей усмешкой Персуордена, медовой волной взлетающие волосы Клеа... Стоит немного переменить точку обзора, и калейдоскоп лиц явит новый узор —

Многообразие смыслов...

Многообразие смыслов (кстати, автор очень любит слово «смыслы», именно так, во множественном числе, это к сведению некоего Порфирия :) ) — одна из примечательнейших черт романа-тетралогии. В каждой последующей книге уже произошедшие события получают новое объяснение, а уже почившие герои продолжают удивлять почище живых.
Кстати, героев автор изничтожил немало:

Из других примечательностей, кои меня лично очаровали, назову необычную фонетику и ритм, тяготеющий к поэтическому (от души надеюсь, что всё это есть и в оригинале, а переводчик большой молодец, что уловил, сохранил и преподнёс).
Например, в самом начале где-то: «мы шли из комнаты в комнату, шинкуя шагами тишину» (эх, не chambre комната-то, для полноты аллитерации!). Или: «я полон был дурных предчувствий» (именно в таком порядке). Или — тут уже невозможно удержаться, чтобы не поделить фразу на стихотворные строчки: «нам всем судьба //стать тем, о чём мы грезим...»; «И даже бодрствующим [лишь] наполовину // среди лунатиков быть поначалу страшно. // Потом приходит навык симулянта!»
:)
Конечно, превосходны пейзажи и описания. То, чем пренебрегают школьники при чтении программной литературы, будучи пропущенным, изрядно обеднило бы «Александрийский квартет». Чего только стоят эпизоды рыбалки, городского праздника или чудесный фрагмент, начинающийся с ключевой метафоры «год повернулся на пятках», ах, читать и перечитывать, вернуться к этому позже, со вкусом, без дедлайновой спешки!

Любитель поворчать на составителей аннотаций — все дебютанты и МТА у них если не новый Дж. Мартин, то как минимум новая А. Кристи, — сама не избегла ассоциаций. При чтении «...Квартета» их очень быстро нарисовалось три:
1) Набоков «Ада» (не столько из-за центра мира между ног, сколько из-за вальяжной вычурности слога);
2) Фолкнер «Шум и ярость» (ну, тут понятно: рассказ от лица разных персонажей, местами об одних и тех же событиях, но капитально по-разному, люблю я это дело);
3) Рубина поздняя (тут и город как действующее лицо, живописание которого — взахлёб, и щедрые эпитеты, и многофигурность, и взаимосвязанность всех со всеми...)

Тетралогия многое позаимствовала от «ящичного» приёма арабских сказок: в ней множество вложенных повествований, иногда не одного уровня; начинается это уже в «Жюстин», где роман, написанный внесценическим персонажем о заглавной героине :)) становится существенной частью повествования. В «Бальтазаре» же, где таким ингредиентом становится обширный Бальтазаров Комментарий к роману Дарли, я, продираясь через живую (?) колючую изгородь кавычек, вложенных, ещё раз вложенных, не раз с сочувствием думала о Rita389 : она-то книги на слух воспринимает, как же она справлялась?.. Вот даже до такого доходило:

То же и в третьей части: Маунтолив пишет Лейле, в частности о Персуордене, который, в свою очередь рассказывает ему о том, что ему сказал старый еврей в Киеве... и только по возгласу «я писатель!» понимаешь, что речь снова идёт от лица Персуордена... >< осторожно, кавычки закрываются :))
Тем не менее, сюжетные нити всё-таки увязываются, и это (как ни странно) оставляет лёгкий налёт разочарования — как было бы прекрасно необъяснимое и нелогичное!

Композиционно романы квартета получились не слишком ровными: «Жюстин» у меня заслужила твёрдую 4/5, «Бальтазар» — тоже 4/5, но уже с натяжкой, «Маунтолив» был удостоен 5/5 и восторженного тега «шесть звёзд» ^^, а вот «Клеа», увы, на 3/5 прочлась. Почему? А возникло ощущение, что автор несколько небрежно в заключительный роман все остатки сгрёб и кое-как замаскировал ими записи опочившего Персуордена, адресованные Брату Ослу (читатель, ты себя этим адресатом не почувствовал в какой-нибудь миг?), и здесь Лоуренс Даррелл вовсю высказывает своё литературное кредо:

...и даже в этом бесконечном велеречивом умозрительном монологе царапаются колючки едких замечаний о... евреях. Антисемитизм ЛГД неприятно удивил; практически все отрицательные черты Жюстин автор объясняет тем, что она еврейка, ну, и по другим персонажам нет-нет, да пройдётся. (Больше удивили, наверное, только выскочившие откуда ни возьмись гомункулусы барона Да Капо Оо ). Вообще изрядно поднадоела вся эта суета вокруг дивана, на котором лежит притворяющийся мёртвым (Персуорденом) Дарли.

Подозреваю (но не проверяла пока), что кто-нибудь из рецензентов сравнит роман-квартет с ковром. Возможно, только какой это ковёр? Молитвенный, борцовский, цирковой (весь вечер у ковра), волшебный ковёр-самолёт сказки? Если у каждого читателя родится свой образ, если каждый поймёт этот роман хоть немного, да по-своему — можно считать, что автор свою миссию не провалил ;)

«И тем победим, надев крышку на коробку без боков» (Персуорден)