Июнь

К «Июню» обратилась потому, что:
a) Интересовалась литературой на тему «завтра была война»;
b) Видела поток положительных рецензий на этот так называемый «лучший роман Быкова».
После прочтения поняла одну вещь: есть на эти события взгляд человеческий, а есть либерастический.
Что такое война для нормального человека? Трагедия. Особенно если начинается без предупреждения и ведётся на уничтожение. Советские литераторы это, кстати, понимали. Посему и война у них всегда выбивает героев из их благополучной колеи.
У Быкова не то. У Быкова войны ЖАЖДУТ.
ЖАЖДЕТ тупая шлюшка из псевдоромантических побуждений – ах, хорошо было бы, если молодой человек ушёл на войну, а она бы его ждала.
ЖАЖДЕТ мнящий себя передовым интеллигент – это же единственный выход из стратегического тупика, в который СССР сам себя загнал. А пакт – что пакт? «Ты видел когда–нибудь, чтобы мы поддерживали приличного человека? Только людоедов. И здесь глубокая мысль. Все оттого, что мы не верим в чистую любовь. Мы можем поддерживать только корысть, а корысти ради нас любят только сволочи. Мы и Гитлеру нужны только ради хлеба. Сырья у нас вагон. Это будет гораздо хуже, чем война с Гитлером. Это будет война вместе с Гитлером, и слава Богу. После нее нас точно не будет».
ЖАЖДЕТ интеллигентная и утончённая женщина – как можно не понять? В войне – нравственное благо. «Только такая война сотрет все вот это, и с нее начнется новый мир».
ЖАЖДЕТ выставленный из вуза за харассмент студент – о боже, это выход из тупика! «Все–таки ее неизбежность многое списывала, и была своя сладость в том, чтобы жить в ожидании конца концов, отменяющего все нынешние счеты. А если войны не будет, придется как–то существовать опять и отвечать за все, — как приходится сейчас ему».
И студент, продолжающий учиться – ради самоутверждения. «Как бы хорошо теперь на войну, там бы я всем доказал, а теперь ведь никому ничего не докажешь».
ЖАЖДЕТ журналист – ведь война объединит нацию. Да и вообще она обязана была произойти. Ибо на что ещё способны русские? «Я слишком долго прожил с русскими, это верно; но, когда русские показали свое лицо и я узнал, что единственное их предназначение — война, а единственный инструмент войны — человеческий тростник».
ЖАЖДЕТ одинокий мальчик, сын вернувшихся эмигрантов, убегая от чуждой ему окружающей действительности в пока что воображаемую войну. «В этой войне Россия все теряла и все потом отвоевывала, потому что она–то, в отличие от европейских стран, могла сократиться до одного поселка и с этого поселка начаться. Лучше всех понимал это Александр Первый, отказываясь от мира с Наполеоном. Такой гигантский кусок был непоглощаем».
ЖАЖДЕТ полусумасшедший писатель – война должна остановить уже имеющееся самоистребление. «Война была простейшим способом затормозить время, вот они его и тормозили; пока еще обходились паллиативами. Вот они съели Польшу, вольный дух Европы; вот надругались над всем, во имя чего стоило жить».
Есть в романе и люди, которым война не нужна. Но из таковых представлен во-первых, всего один, а во-вторых, это вполне невинное желание подлежит осуждению. «Лёне не нужна война, у него дочка, ему нужен мир любой ценой. Все лучше войны, и если для сохранения Лёни и его дочки нужно иногда поцеловаться с дьяволом, то почему бы и нет».
Зачем Быков это делает? Ради того, чтобы показать: российская интеллигенция и к ней примкнувшие – это не мозг нации, а коричневая субстанция с противным запахом? Или ради того, чтобы изложить рукопожатный взгляд на известные события:
«Война была замечательным способом маскировать пороки под добродетели. Война отмывала, переводила в разряд подвига что угодно — и глупость, и подлость, и кровожадность; на войне нужно было все, что в мирной жизни не имеет смысла. И потому все они, ничего не умеющие, страстно мечтали о войне — истинной катастрофе для тех, кто знал и любил свое дело. Но у этих–то, у неумеющих, никакого дела не было, они делали чужое, и потому в них копилась злоба, а единственным выходом для злобы была война».
Вероятно, второе.
Сам роман состоит из трёх частей.
Каждая – рассказ об отдельном персонаже. Все эти персонажи связаны друг с другом на самом деле очень мало – как правило, военной тематикой. У каждого персонажа – своя личная драма. И каждый по-своему отвратителен. Исключением является разве что Аля, за которой угадывается Ариадна Эфрон. Но пока речь идёт о потоке сознания мужчин, читать ещё можно. А вот когда речь идёт о взаимоотношениях мужчин и женщин, в первую очередь сексуальных, читать это откровенно противно. Лучше бы Быков продолжал писать про Колобка и педофилов – было бы, по крайней мере, смешно.
Короче говоря – в топку!

Дмитрий Быков выкладывает на стол три карты местности - каждая со своей географией и узором, который можно рассмотреть только с высоты птичьего полета читательской мысли. Каждая из них складывается в ландшафт чьей-то истории.

На первой карте - московский Институт филологии и литературы, вокруг которого блуждает цепочка следов юного Миши Гвирцмана. Миша талантлив и наверняка станет новым классиком 20 века. Хотя это не точно. И вот уже на карте появляются новые отметки, а вместе с ними и новые смыслы - Боткинская больница, депо московского метро. Гладкий тротуар превращается в разбитый асфальт окраин: Миша обретает две любви, один внутренний конфликт и одно невнятное предчувствие.

Вторая карта - о Борисе Гордоне, журналисте и его раздвоенности. Его жизнь тоже завязана на двух женщинах одновременно, но только в отличие от Миши, Борис убеждает себя в том, что наслаждается этой двойственностью. Борис - человек взрослый и состоявшийся, он уже не терзается предчувствиями и поиском смыслов. До определенного момента, - а тогда жизнь бъет его наотмашь, да так звонко, что у героя подкашиваются ноги. И после этой пощечины жить уже нечем и некуда. Масштабы второй карты - гораздо больше первой: здесь уже не точки внутри узнаваемого города, а выход наружу, к чужому, незнакомому, ужасному. И если первый сюжет еще внушает читателю надежды на светлое сколько-нибудь выносимое будущее, то во время чтения второго чувствуешь такое бессилие, что даже чаю не хочется.

И наконец, уняв дрожь и тошноту, ты разворачиваешь третью карту - от которой в общем-то ничего уже не ждешь. А зря: именно здесь автор вычерчивает такой головокружительный маршрут для паркура, что во рту все пересыхает. Мы встречаем Игнатия Крастышевского, литератора-мистика - он верит, что может влиять на решения власти с помощью зашифрованных посланий в рядовых отчетах о театральной деятельности. И здесь география сжимается до размеров одной квартиры Крастышевского, а максимально проходимая дистанция - от письменного стола до выхода из подъезда, где Игнатий передает свои отчеты курьеру.

Все три сюжета кажутся никак не связанными, потому что автор-картограф прячет за спиной ключ, хитро посмеиваясь в усы. Но на последних страницах все же добреет - и протягивает его читателю. Ключ выглядит пожалуй слишком простенько, пахнет теплой латунью и больше всего похож на те, которыми открывали советские ящики для почты. А дальше наступает июнь.

В июне все отдельные истории схлопываются в одну. Правда, она будет больше походить на дурной сон запойного пьяницы, чем на связный рассказ.

Роман Дмитрия Быкова “Июнь” (2017) произведение, несомненно, большое. Хотя и типично быковское, в узнаваемом стиле, с его сериями словечек и паузами между ними, чтобы отдышаться. В общем, это наш дорогой и любимый Дмитрий Львович, во всей своей красе. При этом в романе заложен такой подтекст, что... В общем, как часто пишут в любительских рецензиях, книга заставляет задуматься.

Роман состоит из трех частей и главных героев, соответственно, также три. Действие начинается в октябре 1940 года, когда студента ИФЛИ Мишу Гвирцмана исключают из института. Вначале неясно, о каком ИФЛИ (Институт философии, литературы и истории) идет речь, их было два – в Ленинграде и Москве. В романе говорится о начале советско-финской войны и отключениях электричества в Ленинграде. Но когда в тексте появился Арбат, все встало на свои места, Быков написал об учебе в родной Москве. 1940-й – високосный год, в народных приметах – несчастливый. Активиста курса Тузеева тут же убивают на финской войне, вообще, многие там погибают, и, конечно, это не уровень Быкова кропать бравурные романы о попаданцах, чья “задача – спокойно жечь танки”. Но мастер слова на то и мастер, чтобы передать атмосферу неудачной для СССР “зимней кампании” приглушенно, как о той войне и узнавали в то время. Разговоры, слухи...

К девушке геройски павшего Тузеева “подкатывает” сластолюбивый юноша Гвирцман. Но получает от ворот поворот, к тому же на беду возникает дело о том, что сейчас называется расхожим словом “харассмент” – сексуальных домогательствах. То есть, никакого “Долой стыд!” в СССР 40-х уже не было и в помине. В результате “проработки” на собрании студенческого коллектива, Мишу исключают из института. Такова завязка романа.

Ну, я вам скажу, как Быков изобразил своего героя – студента Гвирцмана! Всякие-разные там заменимые девушки и бабы... Эта полная разнузданность. Ну, такой вот “характерный” еврейский сладострастник, хоть сейчас на страницы довоенного немецкого еженедельника “Дер Штюрмер” (не читал, не одобряю). При этом надо понимать, что это alter ego самого автора, любвеобильного Дмитрия Львовича, человека с большим сердцем, хотя и достаточно негативный двойник. Нет, есть, конечно, в Мише Гвирцмане положительные черты. Все они там, в ИФЛИ, поэты, все пишут стихи. В основном, конечно, плохонькие...

Сила романа в том, что надвигающаяся большая война все время за кадром, но присутствует как бы какой-то ее грядущий дым. И в Катиных стихах, разумеется, он угадан, это, конечно, дым вовсе не из заводских труб, а крематориев лагерей смерти. СССР считал, что следующая война будет химической и население обучали пользоваться противогазами. И Мише тоже снится дым войны, а точнее газ, ядовитый немецкий газ, отравленные люди в советском парке, лежат как кучки серого тряпья. Противогазом Гвирцмана обучает пользоваться почему-то англичанин. Миша не может дышать в нем, противогаз не работает, а англичанин говорит – это вы, наверное, спичечный коробок подложили. Ну да, писатель же служил в конце 80-ых “срочную” в Советской армии и знает этот солдатский прием – подложить во время марш-броска в противогазах спичечный коробок под край резиновой маски, чтобы легче было дышать.

Можно, сказать, что Дмитрий Быков оказался провидцем. Написал он в 2017 году про отравление, а в 2019 году в Уфе внезапно заболел. Подозревали инсульт, но обошлось. Говорили про “гипергликемию” (повышенное содержание сахара в крови). Но сам Быков (Вики) тогда заявил об отравлении. Быков – опозиционер с активной и развитой гражданской позицией по многим актуальным политическим вопросам. Но, допустим, это был сахар...

Дмитрий Львович! Приезжайте к нам, попробуйте кофе-латте. Я-то совсем не знаток, но есть в округе любители. Латте безвредный, совсем не сладкий. Такой, что можно пить без вреда для здоровья даже господину, держащему в своей 68-летней надежной морщинистой руке знаменитую неотравляемую кружечку-непроливайку. Ту самую технологичную термокружку, о которой с таким восторгом написала в Сети государственная медиа-мадам М. Симоньян. Только, думаю, он ничего знать не знает ни о каком латте. Это самодеятельность какая-то. В общем, как понимаете, фуфел у нас, а не латте.

Второй герой книги – Борис Гордон, журналист. Снова, как мы понимаем из фамилии, герой романа по национальности, видимо, еврей. И это, конечно, alter ego автора (Быков – и журналист также, помню его по отличным книжным рецензиям в “Огоньке”) и снова это негативное alter ego. Журналист-приспособленец, конформист. Что не удивительно: в государстве как раз продолжались сталинские репрессии. Немного отражена тема межнациональных отношений. Да, слегка терпели друг друга в интернационалистском СССР, гордой “стране дружбы народов”. Но когда их забирали – чекистов, управленцев, советских дельцов, жены не очень горевали и высказывались довольно цинично. Се ля ви.

Люди в романе шепчутся об аресте маршала Тухачевского, де, был “завербован в Польше еще в 1928 году”. Любопытно, как все эти годы происходила передача им информации врагу? Советский полководец любил играть на скрипке, может быть так вот? Но, вообще, был тогда у шпионов особый профессиональный язык, шифр. Замены слов, иносказания, арго... Все это, конечно, давно в прошлом. Есть у уголовников непонятный непосвященым блатной жаргон-”феня”, но ее расшифрует любой мало-мальски грамотный тюремный опер, или ”кум”. Кстати, о тюремных операх. Бывший “кум”, а сейчас ленинградский “блогер” Гоблин так мощно поработал на популярной нынче патриотическо-сталинистской ниве, что был даже допущен на пресс-конференцию и смог задать ему один вопрос. Но вернемся к шифрам. Современные структуры, вроде АНБ США, или даже частного Интернет-гиганта “Гугл” (есть, разумеется, свои возможности и у стран послабее), мгновенно анализируют информацию Интернета. Все значения слов, переводы на важнейшие языки, диалектизмы, жаргонизмы... Поэтому все попытки наизнанку задать “вопросы к морю” через Интернет сегодня заведомо обречены на провал. Кстати, что выйдет, если пропустить новый роман Д. Быкова через сито суперкомпьютера?..

Быкову можно поставить в заслугу его взвешенное и аккуратное обращение к межнациональной теме. Достается в романе всем поровну: и евреям, и русским, и поляку – есть тут и приспособленцы, и подхалимы, и циники. Все в СССР хотели жить. Только такие и могли здесь выжить, но далеко не все выживали – репрессии шли сплошняком. Но автор не скатывается ни в журналистику, ни в публицистику, ни в свойственную, например, Б. Акунину плохо скрываемую русофобию. У Быкова жанр романа полностью соблюден, и это действительно прекрасный роман.

Писатель находит удовольствие в игре стилями. Первая часть – избыточный и несколько многословный быковский нарратив, эдакий тортик (снова сладкое!). Очень, кстати, медитативный текст, можно декламировать его нараспев, как читает свои стихи сам автор. Затем текст становится значительно суше, а в последней части романа (главный герой, для разнообразия, поляк – Игнатий Крастышевский) и вовсе происходит почти сорокинская смерть текста: большой мастер советского слова и журналист поет на крыше дома бессмысленные глоссолалии: “Ажгуххр! Ахрр! Ахрр!”. Воистину: “Ах, война, что ж ты сделала, подлая...” Даже еще не начавшись. И, в общем, ясно, о предчувствии какой войны написал свою книгу Быков.

Кстати, а ведь это книга о давно мертвых людях. Из студентов, просто советских юношей 1921-23 гг. рождения в той войне не выжил практически никто. И не оставил после себя потомства. Начисто их выкосили пули немецких “машиненгеверов” MG 34, скорострельность 900 выстрелов/минуту. Настолько удачная оказалась модель, что пулемет (его модификация) до сих пор стоит на вооружении бундесвера ФРГ. Немцы – практичные люди. Выжили же в войне те единицы, кому удалось вернуться невредимым или раненым, из фронтовой мясорубки, или те, кто имел “бронь”, или был освобожден по болезни, или иначе уклонился от военной службы. Именно их потомки и управляют сегодня Россией.

И вот, 2020-й год. Тоже, кстати, високосный год. Начался он хорошо, большие были ожидания, но потом вот эпидемия Ковида, а люди как будто еще больше съехали с катушек в ожидании – чего? Вот прошла над домом с запада на восток пара истребителей НАТО – “воздушный патруль”. F-15 это или F-16, я не различаю, не авиатор. Они защищают мою страну от вашей. По крайней мере, так говорят по ТВ. И летает какая-то дымка или дым в воздухе. То ли прошлой, то ли будущей войны. Но, возможно, это просто тлеет где-то в девятиэтажке мусоропровод.

А в эпилоге романа Быкова “Июнь” счастливая советская семья – Лёня, Наташа, дочка – воскресным утром идут в лес. И там так хорошо, в лесу! И земляника, и колокольчики, и пахнет, конечно, не дымом, а медом. А потом Наташа выходит к деревне, а там люди с серыми лицами стоят у столба и репродуктор передает бодрую военную музыку.

Передавали, наверное, вот эту.

Этот роман описывает ощущение неизбежности, неотвратимости скорой войны. На всем протяжении текста это ощущение преследует героев, давит на них, изменяет их восприятие окружающей действительности. Даже если они спорят, доказывают, что никакой войны не будет, что это происки, агитация и т.д., все равно, в глубине души все знают - война неизбежна.
И хотя назван роман по одному месяцу, подразумевая месяц начала Великой Отечественной войны, основная доля текста приходится на предшествующие годы. В первой и самой большой части рассказывается история Мити и начинается она почти за год до рокового июня. Кроме того в тексте полно флешбеков, отсылающих к более ранним временам. Истории Бориса и Игнатия и вовсе большей частью приходятся на конец тридцатых.
Читать было интересно, текст живой, за Митю переживаешь, но к концу первой части я осознала насколько мне неприятны все описываемые персонажи, и чтение застопорилось. На следующих двух частях, посвященных уже другим людям ситуация не улучшилась. Только эпилог мне понравился, это сочетание беспечного отдыха, жаркого, ясного летнего дня и неожиданной (ожидаемой весь роман) страшной вести.

А момент встречи Бориса с Алей в ссылке напомнил роман Оруэлла 1984 (третью часть, если что), как и следующий диалог:

• Цель всякой психотерапии заключается в том, чтобы виновный сам объяснил свою вину. Сам отыскал её. Если пациент живет с неявным чувством вины, наш долг - найти её источник.
• А если пациент не виноват?
• Смешно, - сказал Горелов. - Мы же с вами модернисты. Вина - ключевое понятие модерна. Невиноватых нет. Состояние вины - самое творческое, самое высокое. Мы всех сделаем виноватыми и всех излечим.

В целом больше понравилось, чем нет, с творчеством Быкова планирую продолжить знакомство.

Часть первая
Вначале предложения казались какими-то скачкообразными, пульсирующими, потом они стали ровнее (или я к ним попривыкла) и текст пошел!
Первый ГГ "неудавшийся насильник", оклеветанный сокурсницей по институту. Он поцеловал, она пожаловалась, его выгнали из института. И вот первая глава посвящена его плотским изысканиям.
Чем хуже фильм по смысловому содержанию, тем больше в нем постельных сцен!
Красной нитью по всей первой части проходит мысль, что женщина любит грубое, напористое обращение с ней. Захлестывают описания "недопостельных" сцен: с одной не получилось, но грудь у нее красивая; с другой получилось, но сиськи у нее рыхлые и кожа липкая.
А все вокруг дышит надвигающейся войной.
Ну вот, наконец-то, призыв в армию, сейчас мы отойдем от описания липких девок к чему-нибудь другому... Ан, нет! - продолжаем в том же духе! Что вы мне эти сиськи на каждой странице пихаете?!
Перехожу ко второй части
Здесь другой ГГ - взрослый мужчина, журналист, не сопливый студент. Он женат, у него молодая любовница.
В этой части нет гадких, липких постельных сцен. Наконец-то появились рассуждения о стране, о системе, о войне, о предательстве, о тюрьме, о жизни тех, кто еще не в тюрьме. Хорошо написано. Затянуло.
Третья часть
ГГ - редактор в Союз-Кино. Он разработал систему по созданию УТ (управляющий текст, призванный влиять на людей). И тут начались "игры разума"...
Эпилог
Война началась.
Хотелось бы закончить словами третьего ГГ: "Хочешь, чтобы текст влиял, применяй соответствующие приемы.

Удивительное чувство – слушать книгу в авторском прочтении. Учитывая характерную экспрессию Дм. Быкова, его особое, презрительное отношение к тем, кто не достаёт ему до плеча, могу заверить: это был интересный опыт. Очень любопытна была авторская интонация, авторские акценты. Сама книга поразила какой-то смесью низкого, грязно-постельного с философскими размышлениями о чистой совести и чисто литературе. Личные проблемы героев в одном котле смешаны с предчувствием 22 июня 1941 года.
Вообще, вся книга – это предчувствие войны, а конец 30-х эпохи СССР – основной исторический фон, на котором разворачиваются интриги всех трёх частей романа. Обсуждение личной жизни на комсомольских собраниях, страх, что вызовут и спросят, липкое чувство всесогласия и вседоносительства. И каждый раз после очередного греха-грешка возникает мысль, что война всё спишет. И каждому персонажу, испачкавшемуся в личном дерьме хочется, чтобы так и было. И уже не только герои, но и вся страна жаждет всеочищающей бури.
Я очень уважаю Дм. Быкова за его всесторонние знания, меня поражает его эрудированность и начитанность. Очень много нового, интересного и много объясняющего нашла я для себя в этих полукухонных-полудачных разговорах о предстоящей войне. И эта субъективная авторская позиция толкает под локоть: найди подтверждение/ опровержение, прочитай, узнай.
Первая часть книги – самая эмоциональная. И это не только о событиях, там описываемых. Слушаю голос Быкова, а в нём такое пренебрежение, такое снисхождение к нам всем. Не могла понять, как же он относится к своему герою – Мише Гвирцману. Какое-то время думала, что это он про себя, а потом опять услышала этот едкий смех и засомневалась. А потом вообще откопала, что эта часть вовсе и не про Мишу, а про Пашу и Серёжу с их реальными прототипами из советско-поэтического мира.
А во второй части очень легко угадывается прототип Али, особенно когда прозвучит её полное имя. А в третьей снова пришлось лезть в интернет. И так было интересно читать полуфантастический текст о писателе, которого совсем недавно читала.
Ну и стиль и язык Быкова тоже особенный. Так что я с трудом оторвала себя от этой книги. И слушать было гораздо интереснее, чем читать.

Сразу хочу сказать, что несмотря ни на что книга мне понравилась. Наверное из за своей необычности. Начала читать и уже не могла отложить в сторону. Ощущение было такое, что если сел в самолет, то уже на полпути выйти не можешь. Никто дополнительных остановок делать не будет, пока не прибудешь в пункт назначения. Отложила, когда перевернула последнюю страницу. Впечатлений конечно масса.
Очень стильное и непривычное оформление - скупое. В духе описанного времени. Простым понятным языком предана атмосфера тех лет, поэтому читается просто и стремительно. Красивый размашистый, сочный язык – очень напоминает мне Толстого Л.Н.
Роман написан не традиционно, а как триптих, и все его части практически автономны - все эти маленькие истории маленьких людей, из которых и складывается жизнь большой страны. Объединяет их время в котором живут герои, конец каждой - в ночь на 22 июня 1941 года, и как тонкая нить сквозь все повествование проходит один общий персонаж — шофер по имени Леня. В первой части он живет в одном доме с Мишей Гвирцманом, но комнату в этом доме ему выхлопотола любимая девушка Бориса из второй части, и он же развозит зашифрованную корреспонденцию Игнатия из третьей части. Интересный ход для связки совершенно разных историй. Очень понравилась история Игнатия - его клаустрофобия – как причина возникновения практически ведовских практик для манипуляции сознанием людей. (это же надо было придумать такую мотивировку). Здесь же есть схема структуры некоего волшебновоздействующего текста, и кажется, что сам роман построен с применением этих принципов.
Истории всех трех героев построены на перепетиях судьбы – но для меня был явный переход и взросление - Миша, повзрослев и поумнев, (как ему говорит Полетаев «поэту нужна судьба») стал Борисом, а Борис после мытарств со своими женщинами превратился в Игнатия, так что один персонаж в трех лицах.
Не знаю надо ли говорить о глубине морали и объемности мысли Быкова в этом произведении, я думаю, что это самое основное, на чем держится роман. Все остальное декорации для раскрытия главной темы – желании разобраться с собой в первую очередь и с тем что происходит в мире. И самая главная мысль - как предотвратить войну!
Рефлексия главных героев по поводу вины каждого и всех в целом в отношении развязывания войны мне не понятна. Воспринимать войну как ожидание великого взрыва, который одновременно освободит всех от зла и станет расплатой за соучастие в нем!?!? Для меня война это абсолютно политическое событие, основанное на экономических предпосылках. И нечего тут никого винить. Такая огромная и мощная держава как наша страна не нуждалась ни в каком откупе и сейчас не нуждается. Зло не может ничего исправить, а только усугубить. По этому поводу в романе отражено мнение автора. Что ж – это его дело.

Роман-предчувствие. 30-е годы. Советская страна беременна войной: прожорливое чадо уже укоренилось в чреве, его присутствие пока ещё слабо ощутимо. Чем ближе к 40-м, тем больше становится понятным, что скоро на свет явится чудовище, пожирая миллионы судеб по всему миру.

Не зря, по-видимому, Дмитрий Быков выбрал для предвестников войны людей, связавших свою жизнь с филологией. Зачастую язык народа проявляет себя гораздо раньше, чем грядут события. Студент-поэт, журналист, литератор – вот они три всадника Апокалипсиса; четвёртый предвестник – сам Быков. Однако каждый всадник предчувствует в силу своих возможностей.

Первый:

Второй:

Третий:

Каждый из всадников подбирается чуть ближе к разгадке грядущих событий, но лишь четвёртый (эрзац-Быков) понял:

Предощущение неизбежной катастрофы проявляет себя не только в языке филологов, но и в настроениях людей.

Одни – студенты (казалось бы, интеллигентная и свободная от предрассудков часть общества) – трусливо и потому жестоко ни за что распинают своего собрата на всеобщем собрании.

Своя рубашка ближе к телу – истина, не требующая пояснений. Поражает другое: опьяняющее и одновременно отупляющее предательство, которое невозможно объяснить. Запах и вкус времени – кислый, гнилой, перекатывающийся липкими комочками между зубов.

Другие – журналисты-лжецы, могущие злословить о советской власти лишь шёпотом, полунамёками под сорок градусов в тесной компании себе подобных. Когда же дело доходит до публичной защиты правды, жалкие в своей деятельности корреспонденты стыдливо прячут головы в песок.

Третий – истинный борец, правда, считать его можно лишь сумасшедшим – никак иначе. В открытую отстаивать НЕ-войну равно самопожертвованию (хотя и его достаточно). Похвально другое: вести одинокую подпольную игру в слова для того времени – верх героизма.

Так закрутилась спираль в трёх частях: от распятого на всеобщем собрании студента-филолога к журналистам-лжецам и до сумасшедшего критика-литератора на верхах. А прав оказался лишь один – работяга-водитель (он же – эрзац-Быков, он же – четвёртый всадник Апокалипсиса), которому как раз-таки и открылась правда во всей своей жестокости и безнадёжности.

Дело не в том, будет война или нет. Она наступает – ясно.

Главное другое: каковы её истоки?

Люди запутались в себе, перестали верить даже самым близким, при этом испуганно прячутся при проявлении малейшей опасности для их жизни. Поэтому объединить нацию, как бы это не звучало ужасно и пафосно одновременно, оказалась способной лишь Война.

П.С. Подстать описываемым годам выполнено оформление книги: текст как будто набран на печатной машинке, а сама обложка напоминает папку с рабочими документами для личного пользования. В общем, от книги получено не только в высшей степени интеллектуальное (пока рано говорить, но, видимо, мой октябрьский «Июнь» – произведение года), но и чистейшее эстетическое удовольствие.

Наверное многие пишут об ужасах войны, но мало кто - о не менее тяжелых предвоенных годах, когда беда уже витала в воздухе, и будущее было запредельно неопределенным.

Роман охватывает небольшой период перед Великой Отечественной Войной, примерно 38-41 гг. и повествует о трех героях в сущности не имеющих ничего общего, разве что причастность к "слову": первый - поэт, студент филологического, второй - журналист, третий - редактор (но больше сумасшедший). Персонажи не сказать, что очень приятные или какие-то Герои с большой буквы, но в целом оставляют ровное впечатление. Чего нельзя сказать о событиях. И не романа даже, а жизни того времени.

Здесь моё отношение очень двояко. С одной стороны, не ясно насколько точно и достоверно Быков может описать то время: предвоенную лихорадку, ссылки, невозможность говорить, да даже думать то, что хочется, вязкий страх, витающий в обществе.. С другой стороны, даже если он делает это не совсем достоверно, то всё равно ощущается страх. Даже если допустить, что правдоподобного в романе мало, всё равно чтение загружает, ужасы происходящего угнетают. Главный лейтмотив, пожалуй, та мысль, что общество как бы обречено на войну. Война становится чуть-ли не чем-то спасительным, чем-то, что сможет оправдать, уровнять.

Ещё явно прослеживается тема отчуждения, изгойства. Герои как бы не такие, как все. Из-за своей одаренности, или любви, или странностей. А может играет свою роль принадлежность к избранному народу? Скорее всё вместе.

Книга скорее понравилась, хоть и оставила угнетающее впечатление (но здесь вина не автора, а эпохи). Много глубоких, очень интересных мыслей, точных замечаний, тонких образов. Не понравился наверное только третий сумасшедший, хотя он тоже имеет место быть. Единственное, что омрачало чтение, особенно первой части, и какой вопрос крутился в голове - зачем так грязно? Но он, конечно, остаётся без ответа.

Есть книги, которые я читаю с особым удовольствием, переставая анализировать, думать о приемах автора, его удачах и промахах. Я становлюсь заинтересованным, а то и просто увлеченным читателем. Это бывает крайне редко, но всегда приносит особые ощущения. К творчеству Дмитрия Быкова у меня очень сложное отношение. Если сформулировать коротко: я не являюсь его поклонником. Поэтому каждый новый текст Дмитрия Львовича открываю с опаской.
Вот и новый роман Дмитрия Быкова «Июнь», вышедший этой осенью в «Редакции Елены Шубиной», я открыл с некоторой осторожностью. (Нужно сказать, что чисто внешне книга мне сразу понравилась: умелая стилизация в дизайне, оригинальный шрифт и даже тактильные ощущения от бумаги располагали к себе.) Однако все мои опасения оказались напрасными. На этот раз Дмитрий Львович написал как раз то, что я и ценю в художественной прозе.
Мне нравятся многослойные тексты, очень разные по звучанию, смыслам и персонажам. Еще очень люблю литературную игру, которую затевает со мной автор. Это как раз самое увлекательное для меня в художественной прозе. Сама структура романа подразумевает триединство: три жанра, три истории, три героя. И все они работают на главную идею. При всей сюжетной простоте, в романе само пространство располагает к личным трактовкам и интерпретациям.
Быков поставил цель показать… нет, скорее даже не показать, а погрузить читателя в атмосферу предчувствия катастрофы. Роман состоит из трех частей, в каждой из которых действие начинается за два года до 22 июня 1941 года, а заканчивается, как вы уже догадались, в тот самый роковой день.
Первая часть – история двадцатилетнего студента и поэта Миши Гвирцмана, которого выгоняют из Института философии, литературы и истории по доносу однокурсницы.
Герой второй части – Борис Гордон, журналист советской пропагандистской газеты, по совместительству секретный сотрудник органов госбезопасности. Его любимую женщину арестовывают и отправляют в лагерь.
Третья часть рассказывает о пожилом филологе Игнатии Крастышевском, который одержим идеей, будто с помощью слова он сможет повлиять на Сталина. Он устраивается работать в народный комиссариат на неприметную должность, чтобы раз в год готовить для Сталина маловажный отчет. Однако Игнатий верит в свою безумную теорию, что сам набор слов и букв в этом отчете влияет на Сталина и дальнейшие действия вождя – лишь результат манипуляций филолога.
Все три персонажа связывает не просто 22 июня 1941 года, когда заканчивается повествование, но и фигура второстепенного персонажа – шофера Лени, который выполняет тут вполне себе ангельскую функцию дантовского проводника между мирами.
А теперь о литературной игре. У каждого персонажа есть вполне реальные прототипы, отгадывать которые безумно интересно. Герой первой истории – это Давид Самойлов, известный поэт-фронтовик. Он действительно учился в МИФЛИ, но ушел на войну, не закончив обучения. Жена журналиста Бориса Гордона – это Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой, осужденная в 1939 году на восемь лет суровой лагерной жизни. А образ филолога из третьей истории вдохновлен Сигизмундом Кржижановским, театральным критиком, драматургом, философом, рассказ которого «Клуб убийц букв» и послужил основой для безумной теории героя романа.
И все же, конечно, не литературная игра со смыслами и прототипами приковывает внимание читателя к роману. Быков очень точно и сильно передает атмосферу того времени, переплетая судьбы людей и трагедию страны в целом. Это не ирония, не сарказм, не сатира. Хотя ироничного в тексте, безусловно, хватает. Просто сам Быков относится к своему тексту вполне серьезно и от этого становится страшно. По-настоящему страшно.