Собрание сочинений. Том 3. Крылья ужаса. Мир и хохот. Рассказы

Перед тем, как взяться за эту книгу, мной было принято решение вначале прочесть Шатунов Юрия Витальевича. Вполне логичный поступок: будет с чем сравнивать, да и метафизические дебри покажутся более понятливыми. Во всяком случае, если вы только-только приступили к "мамлеевщине", будьте добры пойти почитать про угар Федечки Соннова и компашки, а не одухотворённые поиски Стасика по ту сторону бытия, которые происходят в Мире и хохоте .

Да, муж Аллочки, Станислав, исчез. И пусть аннотация вас не вводит в заблуждение: нифига он не провалился в зеркало и не застрял в Зазеркалье. Никакой "Алисы в Стране Чудес", даже не надейтесь. Оставил записку: "я ушёл. меня не ищи". Аллочка от подобных пертурбаций сюжета малость прибалдела и позвала друзей на помощь, в первую очередь обзванивая больницы и морги, а уж потом и вовсе задумавшись о метафизическом исчезновении.

Друзья все как на подбор, в лучших традициях. В наличии психопаты и истерики, просвещённые гуру и расшатанные, экстрасенсы и некрофилы. Персонажей настолько много, что примерно с середины книги вообще перестаёшь следить за их перемещениями. Удивляет только одно: чернухи либо мало, либо она вовсе отсутствует. Не стану заявлять, будто треш и угар - главное в книгах Мамлеева, но без них вышло уж очень пресно и слащаво.

Если "Шатуны" - книга страшная, то "Мир и хохот" - нарочито глупая и временами смешная. Юмор, вне всякого сомнения, изрядно чёрный. Прелестный персонаж Соколов в эпизоде в морге заставил меня хихикать в голос. Признаться, в один момент я готова была поставить книге оценку выше, как раз за забавные ситуации и забавный язык, трудночитабельный, но прекрасно передающий бредовость происходящего, но книга кажется мне затянутой, а основная идея - не раскрытой.
Стас пропал, и его стали искать. Жена и друзья обивают пороги разных погрязших в эзотерике психов. Детективного сюжета не получилось: Стасик то выпадает за грань реального мира, то возвращается, чтобы быть обезглавленным, то вновь воскресает. В итоге он найдётся, и все будут жить долго и счастливо, считая, что разгадали секрет бытия и бессмертия.

На мой взгляд, основная идея книги - бессмертие в моменте, осознанность себя в происходящей реальности (сейчас на полках книжных продаётся точно такая же по смыслу литература, которую почему-то все гордо именуют "мотивационной"?). Снова встречаются шатуны. Опять много сказано насчёт обычных обывателей, бездушных и мёртвых внутри. Логика в происходящем напрочь отсутствует.

Вот Стасик на мгновение задумался, перестал быть осознанным, и выпал за грань существования.
Не будь как Стасик. Учи эзотерику и познай тропу в бессмертие.

Действующие лица:

Энджи- дама неопределённого возраста в костюме кэрроловской Алисы из советской экранизации, разве что подол платья превращён в ультра-короткие шорты с заклёпками.

Владимир Сорокин - седой мужчина с мефистолевской бородкой, временами смотрит на свои руки, словно безмерно удивлён наличием не только бытия, но и таких сочленений в окружающей действительности.

Юрий Мамлеев - брит, слегка синен, так как недавно вырыт из могилы. Иногда плюётся кладбищенской землёй, однако сомневаться в его бытии не приходится.

Виктор Пелевин - симпатичный круглолицый человек в тёмных круглых очках ЛЛ (Леннона/Лепса). Периодами начинает мерцать и пытается под этим делом смыться в Неведомое, но под взглядом Энджи смущается и обретает телесность.

Илья Масодов - невзрачная личность в пионерском галстуке и грустных глазах.

Чайник, чашки, чай. Баранки. Несколько французских пирожных, которые Энджи норовит придвинуть поближе к себе, но получает за это по рукам от Пелевина.

Тот, кто живёт в чайнике.

Энджи: Да вы пейте, пейте чаёк. Может, выживете.

Все прихлёбывают. У Мамлеева не выдерживают нервы.

Мамлеев:А чё я? А чё сразу я? Вон у Масодова чернуха так даже без метафизики, сама по себе, без смысла.

Энджи мрачно: И до него дойдём.

Масодов съёживается и прихлёбывает из блюдца особенно шумно.

Энджи: Самым тяжёлым, милые мои, является отсутствие сюжета. Понимаю. Понимаю. Было можно. Тарковский там всякий. Вот почему Тарковскому было можно, а вам нельзя, верно?

Энджи смотрит на Мамлеева, тот на взгляд не отвечает, сверлит взглядом стол и пытается отковырять кусочек прогнившей плоти с нижней губы.

Энджи: А собрались мы тут, мои милые, чтобы поговорить об искусстве. Чем оно на самом деле является. А является оно практически музыкальными нотами. Только в качестве инструмента выбраны эмоции человека. Творец всегда играет на человеке. Человек и его восприятие - вот мера всех вещей. И ощущение, которое будет у человека после знакомства с произведением искусства, есть результат и мера ценности искусства. А тут мы с вами собрались, потому что кое-кто...

Энджи делает паузу. Пелевин и Сорокин знают, что речь не о них, потому немножечко в нирване. Из живота Сорокина выползла белая змея и свернулась у него на коленях. В чайнике тоже знают, что опасаться нечего, потому оттуда доносится мелочное хихиканье.

Энджи:...кое-кто использует на редкость примитивные способы для достижения желаемого. Шок, шок, потом немного философствований.

Масодов бурчит под нос: А у меня, между прочим, сюжет интересный...

Энджи обжигает взглядом: Сюжет говённый, но мы сейчас не об этом. Отсутствие сюжета и все три романа условной трилогии одного нашего не совсем живого автора, на которого мы не будем показывать пальцем, хотя он сидит за столом...

Все перевешиваются и смотрят на угрюмо повесившего голову Мамлеева, который несчастно шмыгает носом.

Энджи:...построены как одна сплошная экспозиция и пересчёт преступлений, которые совершают, как правило, членом. Что должно шокировать девочек-ромашек. А всяк, кто не хочет считаться девочкой-ромашкой, будет восхищаться из желания прослыть "понимающим". Засим говно в трилогии не является художественным средством, а всего лишь служит средством отбрёхивания от критиков: "Ты просто говна испугался".

Энджи пытается наклониться к Мамлееву, но морщится от трупного духа, отодвигается и тихой сапой хватает таки одно из французских пирожных.

Энджи: Поймите, любезный, за этим столом какого только говна не перекусывали и в членах разбираются почище вашего. Книга может являться говном отнюдь не потому, что говно упоминается на её страницах.

При разговоре о членах змея Сорокина оживляется и кладёт голову на край стола, временами помаргивая жёлтыми глазками. Где-то за маской невозмутимости у Пелевина мелькает тень чувства более всего похожего на зависть, после чего на плечах, где могли бы быть погоны, вырастают коротенькие, но толстые медные пальмы. Сорокин демонстративно не смотрит в ту сторону, поглаживая змею.

Сорокин:Кундалиня. Можно коротко Кундя.

Мамлеев: Метапсихический метаболизм и онанизм шеями гусей не понять простому обывателю. Даже некроманту.

Энджи: А тому, кто употребляет выражения , вроде"вильнув личиком", лучше вообще помалкивать.

В подтверждение Сорокин презрительно пукает. Мамлеев что-то нечленоразборно (понимайте, как хотите) бормочет про "тупых обывателей".

Энджи: В пятнадцатилетнем возрасте, когда я наконец прочитала самого Ницше, а не только о нём, поиграв с мыслью о своей опасности, раз во мне не осталось этических запретов, я сумела оказаться и от Ницше, перерасти его, потому что суть учения о сверхчеловеке предполагает то, что человек сумеет отказаться от буквы учения. С тех пор я считаю, что лучше миллион раз быть обывателем, чем псевдоинтеллектуалом. Обыватель просто не ощущает границ, в которых живёт. Псевдоинтеллектуал самостоятельно накладывает на себя вериги, когда заставляет себя увлекаться тем продуктом, который всего-навсего нарушает какое-то общественное табу. Это же, мать твою, означает, что это табу для псевдоинтеллектуала имеет значение, а он слишком труслив, чтобы нарушить его самостоятельно. Юрий Витальевич, вытащите из уха кусочек гроба, вы меня не слышите. Тот, кто увлекается говном и убийствами только потому, что они говно и убийства, но в них нет художественной ценности, даже не обыватель, он хуже обывателя, потому что ни в чём ни хрена не понимает, но пытается сделать вид знатока.

Мамлеев вскакивает.

Мамлеев: Да вы ничего кроме шок-контента не заметили? Да я умиляюсь с соплей в твоей черепушке...

Энджи тоже вскакивает и орёт, не обращая внимания на Пелевина, который пытается усадить её обратно.

Энджи: Да я лучше тебя, козла дохлого, поняла, что все твои книги о бытии и о страхе потери личности при её изменении! Да, может, я сама об этом каждые полторы минуты думаю и полюбила бы твою писанину, не будь она таким говн...

...Полбышев патетически потёр покатые плечи.
- Потоп? Понимаю, понимаю... Прелестно, просто прелестно...
Питчевский прикурил папиросу.
- Полноте, полноте. Потоп. Простой потоп. Полный, по планете. Прощайте, предки, прощайте, потомки.
- При потопе погибнем. Пхук. Погибель противоестественна, понимаете? - Полбышев принялся переживать.
Питчевский попытался приободрить.
- Планида правит. Парадигма прасуществования...

Энджи:...и в этих зенескоповских комиксах они не смогли соблюсти безумие кэрроловского мира. Населив его обычными маньяками, они остались в рамках стандартного безумия нашего мира, а потому у мира не получилось глубины, иррационального абсурда...

Пелевин: Что это было?

Энджи: Ком...

Пелевин: Нет, я про вот это.

Пелевин шевелит пальцами в воздухе, сплетая тем самым нечто, похожее на лабиринт ужаса.

Энджи:А. Это метатекст. Облако метатекста. Здесь так бывает.

Масодов, красуясь, вскакивает.

Масодов: И тут главное секс с Лениным! В тот период, когда он ещё в состоянии полного трупа. В качестве члена служит початок кукурузы, который был положен в гроб Хрущёва. Три обнажённых пионерки, чьи клиторы запирсингованы октябрятскими звёздочками, исполняют танец с чётным числом гвоздик!

Энджи отодвигает тарелку с пирожными таким жестом, что теперь всегда будет на диете. Пелевин бормочет "Метатекст" и снова начинает посвёркивать бытием, явно стараясь стать частью постмодернистской экзистенции.

Мамлеев умиляется: Прямо как мой Петенька.

Сорокин устало: Это из того романа, который пародия на новую эзотерическую тусовку Москвы?

Масодов ябедничает: А Гробнов - это Грабовой. Потому и воскрешённый как бы есть и его как бы нет.

Голос Энджи звучит глухо, так как она говорит из-под фейспалма: А название, возможно, пародирует Серкина, хз, когда он начал свои идеи на квартирниках озвучивать.

Пелевин молчит, но снова обретает телесность. Однако теперь в его облике явно читаются синкретность и даже немного дистрибутивности, от чего он в своих круглых очках начинает безумно походить на кота Базилио Шрёдингера. Энджи выныривает из фейспалма и начинает неловко оправлять шортики на бёдрах. Мамлеев, как обычно, всё портит (всё то, что не портит Мамлеев, за него допорчивает Масодов).

Мамлеев:И всё-таки вернёмся к понятию бытия, которое является основной движущей идеей в книгах.

Энджи:Как же ты задолбал, милейший...

Мамлеев: Сами воскресили, сами и...

Энджи: Для разговора о бытии, тебе, Юрий Валентиныч, тупо не хватает таланта. Вот тот же Паша, который членом убивает младенцев. Ты страницу, наша гробастая красавица, потратил на то, чтобы объяснить, почему он не считает детей продолжением своего полового акта, так сказать, воплощёнными и оживлёнными капельками спермы, то есть визуализацией полового акта в то время, как на сам акт не остаётся сил. И знаешь что? Ты так и не объяснил. Потому что сам не знал. Потому что ты тупой.

Мамлеев: Я старый и мёртвый, можно и на вы ко мне обращаться.

Энджи: Фигушки. А почему Паше лучше в лагере, раз там детей нет? У него же парадигма бытия - это траханье. В лагере ему трахать некого. А если он мог заменить трах с бабами на трах с мужиками, то стоило это делать сразу, тогда вопрос с отпрысками, которые мешают впрыску, вообще бы не возникал. Да ты тупо не сумел создать образ, тебе надо было попугать народ. Ты и попугал. Ты - конъюнктурщик, вот ты кто!

Все молчат, лёгкий ветерок, полный букв и образов виляющих личиков, обдувает собравшихся. Чтобы снять напряжение, Сорокин принимается читать монолог.

Сорокин: Можно, конечно, трахать Ленина. Зачем в конце концов Ленин, как кроме того, чтобы трахать его? Но в основе каждого действия должно быть понимание смысла. Комсомолки с отрезанными сосками хороши тогда, когда их появление логично из предыдущего пассажа, из общей ситуации. Каждый может взять общеизвестный символ и приписать ему сексуальные или физиологические аттрибутивы. Конвульсивно и оргазмическое вскрикивающие здание "Известий", которое так реагирует на вход каждого нового журналиста, привлечёт внимание публики, но не удержит его, так как у подобных экзерсисов обычно нет начала, а из всех концов - существует только половой, а вовсе не логичный. С тем же успехом можно и завизжать. Визгом можно привлечь внимание, но невозможно его удерживать.

По лицу Масодова ходят тени, так как про комсомолок он вполне очевидно принял на свой счёт. Тот, кто в чайнике, приподнимает крышку, оценивает ситуацию, подпрыгивает вместе с чайником к Масодову и наливает ему из носика какую-то жижу. Что это за жижа никто не знает, Масодов пить опасается.

Энджи цитирует в подтверждение: "Когда Сорокин пишет - пионер ест своё говно - оно мягкое, коричневое, с характерным запахом, вкусное, прямо тает во рту. Когда пишет Мамлеев - пионер ест своё говно - это отрицание внешнего мира, путь из себя к себе через себя, поиск Абсолюта, метафизическое единение самим с собой. Пионер является создателем и разрушителем самого себя, да и всего мира, как части себя".

Масодов тоже цитирует, но со злостью:"Вы дайте вашей жопе крылья, вдохните в вашу жопу жизнь".

Мамлеев , уставившись в стол, глухо: Почему конъюнктурщик?

Энджи: Ну, например, отношение к христианству. В 60-е, когда все эти наивные самиздатники собирались по квартиркам и читали лекции о том, как оно "в золотой век" было, оно, конечно, было весело представлять мир, как созданный тёмным Демиургом, которому служит и Анна Барская, и христианство представлять, как страх перед уничтожением и потому вводить образ куротрупа, который боится смерти и изменения, из-за чего его личность на самом деле разрушается и уничтожается. Нет, я ничего против не имею, у всех свои тараканы, мои так вообще каннибалы, танцующие канкан под "I will survive". Просто ты свою точку зрения сменил, как только мода другая началась. Уже в 90-е в полный рост выяснение, кто там верующий и всякие пассажи "А в конце мира останутся только Абсолют и Рассея".

Мамлеев всё так же глухо: Может, это стёб был?

Энджи: Ромашкам рассказывай.

Пелевин берёт всех за руки. Так как окружающих больше двух, они стараются не задумываться, как Пелевину удалось взять за руки всех.

Пелевин: Давайте все помиримся.

Кундя, которую никто не взял за руки, потому что у неё нет рук, обиженно шипит. Вытаскивает свой хвост из живота Сорокина, ползёт к чайнику и сворачивается вокруг него. Из-под крышки на неё смотрят два удивлённых жёлтых глаза, потом крышка снова захлопывается.

Энджи , не отрывая от Пелевина влюблённых глаз, лепечет: А вот про Извицкого мне понравилось даже очень. Из всей трилогии это единственный эпизод, где, несмотря на то, что опять же ничего не происходит и всё окружающее является экспозицией, есть сюжет, так как показывается развитие истории страсти человека. И это чувство богато эмоциями и постепенного отхода от условностей. Этот селфцест великолепен. Он даже вызвал моё собственное либидо-направленное желание на повторение этого интеллектуального извращения. Разумеется, мне уже приходилось делить свой разум на объект и субъект, перенося объективизацию с одного на другого, но слить их в состоянии страсти, мой мозг ещё не пытался. Если бы вся книга была бы иллюстрацией к тому, что есть бытие и какие оно может принимать формы, без попыток вилять своим нижеспинным личиком ради читательского внимания...

Пелевин кивает Энджи, хотя не факт, что он её понимает. Масодов вырывает руку и залезает на стол, чтобы потенцевать. Все разрывают круг, начинают хлопать и напевать "Я хочу быть, всего лишь"...

... - Порок, - произнесла Полиночка, подкрашиваясь. - Порок противостоит погибели.
Полуголые парни понесли Полиночку по палацио. Полбышев поплёлся, приволакивая полуботинки. По полу перекатывались парочки, поглощённые прелюбодеяниями.
- Перверсии! Перверсии! - противно повизгивал Птишуткин, по-паучьи переплетая пальцы.
Постепенно потехи пароксизмировали: предосудительные потехи, пикантные потехи.
- Поразвлечёмся? - Пашины перси призывно припухли. Полбышев польщёно покраснел.
- Пожрём погибель, пролюбим! - прокричала Полиночка.
Пол постанывал, поцелуи плавили природу...

Энджи:...потому что всё это деконструкт. А деконструкт вторичен, потому что деконструирует то, что утверждает конструкт. Деконструкт не создаёт своего мира, он паразитирует на чужом. Вот я процитирую мэтра...

Влюблённый взгляд.

Энджи: ..."Каждый, кому 24 октября 1917 года доводилось нюхать кокаин на безлюдных и бесчеловечных петроградских проспектах, знает, что человек вовсе не царь природы. Царь природы не складывал бы ладонь в подобие индийской мудры, пытаясь защитить от промозглого ветра крохотную стартовую площадку на ногте большого пальца. Царь природы не придерживал бы другой рукой норовящий упасть на глаза край башлыка. И уж до чего бы точно никогда не дошел царь природы, так это до унизительной необходимости держать зубами вонючие кожаные поводья, каждую секунду ожидая от тупой русской лошади давно уже предсказанного Дмитрием Сергеевичем Мережковским великого хамства." Детали, которые создают картину. Обобщения. Тонкие оммажи, стоящие на грани издевательств. И всё это, не теряя великого ощущения абсурдности, которое помогает мне в нужные моменты бытия уходить во Внутреннюю Флоренцию.

Мамлеев: Бобок.

Энджи кладёт рядом с собой книгу "Как прекратить орать и начать жить": Кто бы попытался сделать свою версию описания человека, который держит всё в себе?

Масодов радостно вскакивает с места: Исколотое холодом сердце Наденьки натужно сжималось, а её закостеневший, как у деревянного Буратино, анус отзывался мертвенным сжатием мышц. Наденьке мучительно хотелось посрать, но тёмное оккультное заклятье сжимало её кишки, которые синели как трупик недокормленного птенчика.

Мамлеев:Бобо... Пьяный милиционер тыкал стволом автомата в решётку водостока. Ощущая всё своё по-женски мягкое тело, проведя ладонью по своей шее, такой полной ощущением яйности, милиционер опустился на колени и заглянул внутрь. На дне водостока скорчился маленький эмбриончик и шевелил ручками. Милиционер умилился.

Пелевин ворчит что-то под нос, что Энджи интерпретирует не то, как "можно я его убью?", не то "надо его отыметь чайником". На всякий случай Энджи кивает, все вежливо отводят глаза и болтают о психоаналитической составляющей фильма "Фантастические твари", временами повышая голос, чтобы заглушить невнятные звуки с другого конца стола. Так как никто не только не смотрел фильм, но и не читал книгу, разговор приобретает неожиданную глубину.

Сорокин: Экспекто патронум.

Около Сорокина материализуется мягкая и уютная лама.

Сорокин сильно смущаясь: Это Карл и он ест руки.

Никто не верит, потому что "карл" мягко хлопает влажными глазами и тянется к баранкам.

Лама:Меня вообще-то Валера зовут. А иногда Святославом.

Пелевин: Опять животных притащил.

Мамлеев: Бобокбобокбобок.

Сорокин: Зато хотя бы не пионерку.

Тот, кто живёт в чайнике:Тьфу на вас всех!

Кундя, чтобы его утешить, ползёт в чайник. Оттуда разносятся звуки оргии.

Разозлённый Масодов протягивает баранку Сорокину: Братишка, я тебе принёс!

Сорокин корчит гримасу. Все неловко молчат. Тяжело цепляясь за скатерть пухлыми неповоротливыми ножками, отдуваясь и фыркая, на стол вползает жирная, плоская, прозрачная аллюзия. Оставляя за собой липкий склизкий след она устремляется куда-то в центр. Но тут крышка чайника приподнимается, молниеносно мелькает волосатая коричневая лапа и аллюзия скрывается в чайнике, откуда начинает доноситься аппетитное чавканье. Все с облегчением вздыхают. Пелевин молчит. Все внезапно посмотрели на него и вдруг коллективно поняли, что если его откормить, он будет похож на Будду.

Сорокин:Ну, держись, трупойоп!

Сорокин кастует заклятье посконности. Илья Масодов распадается на две издательские личности с признаками мужского пола, которые сливаются во взаимном экзистенциальном экстазе. Почему-то все наблюдают за этим с напряжённым интересом. Из-под крышки чайника вылетает непереваренная аллюзия.

Тот, кто живёт в чайнике: Не вкусно!

Энджи залезает на стол с ногами, садится на корточки, бормочет что-то вроде "Колобок повесился", и проталкивает под крышку наиболее плоские шутки.

Энджи завистливо: Может, это, тоже в оргию? Чай закончился ваще-то.

Мамлеев окончательно распадается. Лама кивает, потому что согласна в оргию, но тут с неба падает

Фраза вонзается в столешницу, Энджи визжит, глядя на этот аллитерационный кошмар. А метатуча продолжает бомбордировать стрелами.

Остатки Мамлеева медленно ползут в ту сторону, куда указывает наклеенный указатель "Конференция демиургов: релятивизм добра и зла в гносеологической реальности". С криком "За Шир!" Сорокин осёдлывает ламу и скачет

Слышится общее: Помогите!

И пришла туча.

Потоп прекратился. Пустота. Поднимался поднебесный прожектор. Порхали пегасы.
Порок придавлен параличом.
Проекция провидца: пропажа проблем.
Полбышев прошёлся по первозданному пространству.
- Пизdец, - пробормотал Полбышев. - Полный пизdец.

С первых строк ("Шатуны") автор погружает читателя в атмосферу полного "рок-н-ролла". Убийства, секс, алкоголь и высокие разговоры о вечном и не очень. Книга пропитана самым противным, что только можно было вписать в сюжет, чтобы, как мне кажется, создать некую почву для размышлений о метафизических концепциях, чуть затронутых в первой части трилогии. Своеобразным усилителем вкуса служит уменьшительно-ласкательная форма описания всей этой до тошноты мерзкой публики: "щёчки порозовели", жирная "шейка", "папочка" и т.д. и т.п. Удачный контраст эпитетов и тех, к кому они применены, пробирает до дрожи.
⠀
В этой части рассуждения героев о других реальностях и происходящие с ними нелепицы выглядят довольно несуразно, они лишь готовят читателя к более полному погружению в эту метафизическую глубину.
⠀
Вторая книга ("Крылья ужаса") добавляет страху уже не только перед обычными земными шизоидами без мозгов, но с пи-пи-пи... гениталиями, но с долей сверхъестественного что в головах, что в штанах. Тема безудержного секса здесь всё ещё не отпускает автора, но немного сужает круг действующих (совокупляющихся) лиц. Меньше мертвых (тел), но больше мертвецов (живых телом, но чиканашек по образу жизни). В чем ужас-то? Это уже каждый выберет по себе. Кому-то это расчлененка, кому-то банальные измены покажутся концом света, кто-то с ума сойдёт от вида собственной тени, один готов заклеймить весь свет из-за неизлечимой болезни, а другой порвет за убитого котика... Как по мне, автору гениально удалось собрать в таком крошечном количестве страниц связный сюжет, вобравший в себя такое разнообразие человеческого дерьма. Браво. Читать противно, без сомнения, но в той или иной степени в прямом или метафорическом смысле каждый узнает свои "косяки" в этих отталкивающих героях. И, может, на секунду хотя бы посмотреть на себя со стороны.
⠀
Заключительная часть трилогии ("Мир и хохот") уже полностью переносится в метафизическую сферу. Из земного здесь только зеркала (хотя, вру, какие они земные, всегда же их к потустороннему относили) и смерть (тут, наверно, тоже осечка, ведь гг умирает, но живой, а люди планеты Земля - существуют, но не люди...). Концепция смерти размазана на все бутерброды. Мертвяки живут, люди и не люди вовсе, потому что неживые, персонажи кругом и всюду видят ТАКОЕ!!! Правда, какое такое не уточняют, но жути нагоняют на раз.
⠀
Концовку, на мой взгляд, автор слил за неимением лучшего. Так все лихо и мерзко закручивалось, а закончилось возвратом к "нормальной" жизни, опытами над мертвецами, воскрешением... Нет, не такого финала я ждала, продираясь сквозь адско-райские метафизические дебри. Ждала глобального пи***ца, а не этих розовых соплей за бутылочкой "нежного французского вина". Уж можно было и жахнуть без стеснения. А вообще, я рада, что дочитала и совершенно не хочу задумываться над теми вопросами, на которые здесь намеквет Мамлеев. Противно и страшно. И смешно немножко.

Мы все всю жизнь задаемся вопросами. Разными, по делу или просто риторическими рассуждениями пытаемся объяснить происходящее вокруг и даже замахнуться на то, что находится за пределами понимания. После этой книги появляется большое количество вопросов, похожих на бессмысленный бег хомячков в воображаемом колесе сознания, зацикленным на слове – зачем? А действительно, всему же должно быть объяснение, ну мы люди так устроены, нам нужно логически докопаться до сути, а затем по порядку разложить на полочке выводов, иначе мозг не будет спокоен и бессонница обеспечена. Вы же понимаете, что если поток сознания не принимает форму, он улетает в никуда. Поэтому так хочется понять суть этих букв, облеченных в слова, складывающихся в трилогию ужаса или хохота, чередуем холод и тепло, чтоб на контрасте не сломаться метафизически.

Как-то помню, задались мы коллективным умом единомышленников, что же не хватает этому миру? Глобально так, в стиле Мамлеева и всего бренности бытия. В итоге парадоксально пришли к выводу, что на сегодняшний момент нравственность человека находится почти на нулевой отметке. Почему я об этом задумалась сейчас? Так вот, автор размывает все возможные границы между плохим и хорошим, где мир вокруг превращается в одну вязкую субстанцию серости и безумия, без четких законов существования человека в этом мире. Холить и лелеять своих героев, поощряя их на насилие над другими людьми, прикрывая обыкновенную безумную распущенность метафизическими поисками – есть цель Мамлеева. Есть его герои, а есть жертвы-статисты, где поиск ответов на вопросы о смерти первых происходят за счет бессмысленных опытов над вторыми.

Трилогия так трилогия, начнем с самого маленького по объему. «Крылья ужаса», почти в тон обложке, такое же и восприятие ужаса человека. Нет, голубь с топором не так страшен, а вот что с этим топором может выдумать Мамлеев, попахивает диагнозом. Мешанина из страхов, мерзких подробностей, безумных размышлений и физиологии. Первый раз, мой вопрос «зачем?» появлялся почти на каждой странице. Вроде умный мужик этот Мамлеев, но какой канал надо открыть в неизвестность, чтоб в мозг приходило такое? Московский дом № 8 по Переходному переулку, где глазами героини Люды Парфеновой нам предлагают посмотреть на жителей, не совсем нормальных, но нормальных для Мамлеевского воображения. Где их разговоры о метафизике смерти переросли в обыкновенное убийство с расчленением, видимо обычное дело для данного заведения. И да, убийство человека для автора, это только повод для философских вопросов. Вот такая метафизика, поползли дальше.

Нашумевшие «Шатуны». Тут фантазия автора устремилась в неконтролируемый полет. К вопросу «зачем это все?» подключается протест мозга воспринимать домашнюю птицу, как птицу. Гуси и куры на два дня вызывают реакцию отторжения. Главный герой Федор Соннов и его сотоварищи не просто шайка садистов и сумасшедших с философским подтекстом, нет, они находятся в поиске перехода, из состояния жизни в состояние смерти. А Федор периодически испытывает зуд убийства, все равно кого, самое главное регулярно, а компания единомышленников - это вроде как бонус. В этой книге автор также не отходит от своих характерных особенностей, чем противней физиологические подробности, тем видимо, метафизические изыскания героев становятся все изощрённее, и появляется необъятная любовь к своему «Я». И тут становится понятно, что это просто шайка эгоистов, со стертыми рамками жизненных принципов, которые свои желания и хотелки оформляют в упаковку бытовой философии. Зачем думать о жизни, когда так спокойно думается о смерти и вот, границ уже не существует и понятие норм утрачивает свой смысл. А окружающие их люди уже и так мертвецы, сейчас, с их помощью или в будущем, финал закономерен, а метафизика вечна.

И финал триптиха – «Мир и хохот». Тут, кстати, оформлен более или менее сюжет. Пропадает некий Стасик, его все бросаются искать, находят в морге, а потом его тело исчезает. В ходе сложных метаморфоз, поиска и километра рассуждений о мире и воскрешении, где будет преобладать тот самый хохот из названия, Стасик обнаруживается живой и невредимый, правда слегка не в себе. Но, как ни странно, любовь и метафизика все ставит на свои места, в общем, сплошной хеппи-энд, так не характерный для Мамлеева. А может и характерный, это уже вопрос философского восприятия.

Ну что сказать, автор явно странный. На самом деле, так и не понятно его мотивация и суть того, что он хотел донести до читателя. Правда слог у Мамлеева иногда меня изумлял, в положительном смысле, своими формами и подборами эпитетов, оригинальное и порой необычно интересное построение фраз и предложений. Его размышления о смерти бесконечны, так и не пришедшие к общему знаменателю. И этот закономерный вопрос «зачем?» так и не нашел своего ответа – либо все это написано для вызывания праведного шока или с какой-то одной ему видимой целью. Нормальному человеку читать это крайне сложно, прыгая от явного бреда к вполне интересным вставкам философских монологов и диалогов, их чередование как раз сбивает с толку, а сверху контрольным в голову, добивает физиология и общественное табу, где упоминание в обществе о таком равносильно статье. Мне не нравится такая литература, и, наверное, никогда я ее понять не смогу, даже в рамках расширения своих взглядов.

Интересная мысль, но по существу, люди грязь с себя смывают и чувствуют при этом себя гораздо лучше. Так не хочется, чтоб человеческий оптимизм вырезали метафизическим ржавым ножом Соннова, ведь жить довольно приятно, поэтому мы сознательно гоним мысли о смерти. Всему свое время. Метафизически, конечно.

Пока что два прочитанных мною романа Мамлеева почти не отличаются друг от друга. Убери издатель между ними лист с заглавием нового — и я с трудом различила бы их, заподозрив что-то неладное лишь при смене имён главных героев (хотя и тут промашка, оба персонажа первого плана на некоторое время — Леониды). Как бездумно оборвался "Другой", так бездумно начались "Крылья ужаса" (и так же они и закончились на каком-то мутном обрывке, наверное, чтобы перетечь в третий роман, где Лёня сменится каким-нибудь Олегом).

В Мамлееве вообще (насколько я пока могу судить по двум романам — а действительно, могу ли я судить? Два ореха романа — это куча или не куча?) есть несколько мотивов, которые кочуют из текста в текст.

Ад. Ад и скорый конец света где-то вот тут, близко, у нас под носом, если мы уже в нём не живём. Оттого и бесы всяческие проникают в наш мир, а люди с тонкой душевной организацией постоянно испытывают лютейшую попоболь и предчувствие вечного сияния медного таза, которым всё накроется.

Поиски. Главные герои постоянно что-то ищут, иногда в себе, иногде вне себя, а чаще всего — везде сразу. Жалко только, что они ищут впотьмах, да и не всегда точно знают, что именно они пытаются отыскать. Наткнутся на нужное да и пропустят ещё ненароком. Потерянные, эх.

Непонятки. В атмосфере романа куча всего непонятного, в чём запутываются все герои, все читатели, да и я не уверена, что автор сам знает, где зарыты собаки, трупы и скелеты прямо в шкафах.

Эзотерика. Обязательно в романе промелькнут кармы, чакры, Достоевский, бодхисатвы или что-то окололежащее. А заодно появятся и проводники между нашим миром и потусторонним, куда ж без них.

Смерть, тлен, безысходность. Тут даже комментировать нечего, впрочем, персонажи ещё пытаются как-то трепетаться. К этому же пункту примыкает русская готика. Это ненастоящий термин, а мой личный. Что такое руская готика в моём извращённом понимании? Ну... Представьте себе коренастого русского мужика в потёртых портках и красной выцветшей рубахе. Борода русая, глаза зыркают исподлобья. И вот он огромным топором рубит всё подряд, что только попадётся под руку — пни, воздух, людей. Рубит и хохочет громко на одной ноте, так что не поймёшь сразу, что это хохот, а не плач или рык.

Двойники. Обязательно где-то в романе промелькнёт и скроется тема двойничества, чаще всего тёмного. Автор вообще мало заморачивается с вариативностью, путей чаще всего два. Направо-налево, дух-материя, жизнь-смерть. Никаких переходов.

Вроде бы все эти пункты рисуют довольно обаятельную картину для тех, кто любит мрачняк. Но это ещё недостаточно мрачняк, да и смысл романа оформлен слишком куце, чтобы он вот прямо так взял и понравился. Как и в случае с "Другим" — ожидаю от автора большего и жалею, что всё закончилось на полуслове и полудействии.

Произведения Ю. Мамлеева, как родоначальника жанра метафизического реализма, могут нравиться, могут остаться непонятыми, могут вызывать отвращение, но в одном я уверена: они всегда задевают читателя за живое. Потому что нет тех, кто не хотел бы постичь «непостижимые глубины Бога», узнать тайну смерти, открыть дверь собственной души, или заглянуть в душу серийного убийцы, чтобы понять мотивы, им движущие. Главные темы книг Мамлеева - это поиски Бога, «Который во мне и Который есть мое истинное Я», смерть и иллюзорность жизни, которая может оказаться не настоящей, а, как говорит сам автор, подделкой. Наверное, многие думали о том, что же есть настоящая жизнь: та, которую ведут обычные люди, благополучная и стремящаяся к свету, либо та тьма ужаса, существующая с нами рядом, и о которой мы стараемся не думать, не замечать, считая её патологией бытия? Если верить автору трёх прочитанных мною книг «Шатуны», «Крылья ужаса» и «Мир и хохот», то чем больше абсурдности в ответах на все эти вопросы, тем больше в них истины. Читая эти книги, уже физически начинаешь чувствовать страх и холод метафизической бездны, которая выше бытия, тебя засасывает черная пропасть, на краю которой странные герои Мамлеева пляшут и хохочут, потому что мир представляет собой кучу всего-навсего отбросов, отбросов души, тела, чувств…

Несмотря на мамлеевскую "религию Я", все мы живые мертвецы и ждёт нас бессмертие ничтожеств. Я не буду подробно рассказывать о сюжетах книг. Могу сказать, что они не подпадают ни под один из тридцати шести сюжетов мировой литературы, предложенных Ж. Польти, потому как драматические коллизии у Мамлеева слишком неестественные и дикие, вне человеческого ума, и всё, что мы подумаем о них, может быть исковеркано нашим больным воображением и использовано против нас.

«Шатуны» вещь особенная, ведь в ней предпринята попытка понять, где же настоящее бытие человека? В нашем, полном праведности бытие или в тех страшных людях, которые убивают, чтобы понять смерть, в боли и в страдании? Главный герой Фёдор – серийный убийца, смысл жизни которого «прикончить и потом заглянуть всем ликом своим в ее мертвые, стекленеющие глаза, в которых, может быть, отразится весь внутренний ход ее жизни, теперь исчезающий в вечность». Вот такое интересное видение зла у сына профессора психиатрии Мамлеева. Чёрт возьми, но почему бы этому нелюдимому извергу Феде, живущему, по сути, жизнью духовного трупа, не перерезать горло самому себе, а после этого наблюдать, как его высшее Я перетекает в вечность?! И ведь он не один такой, он всего лишь представитель народа, находящийся, якобы, в метафизических поисках. А есть ещё московские, якобы, интеллектуалы, убивающие с той же целью животных, так называемые «метафизические люди», объединённые ненавистью к счастью («Да ведь мы не злые, мы просто потусторонние»), выражение лиц которых говорит само за себя: оголтело-трансцендентные, непонятно-дегенеративные. Для Фёдора все люди иллюзорны, вот он и борется с иллюзиями как может, так же как и куроптруп, и метафизическая куртизанка Анна, и Извицкий, который считал, что человек, владеющий своим членом, владеет всем миром. Но смысл всей этой безумной фантасмагории один: вера в то, что Бог есть любовь перед лицом смерти не просто девальвируется, а становится ересью, ибо, кроме существования на земле своего Я человек уже ни в чём не видит ценности.

В «Крыльях ужаса» та же блудожуть, сдобренная сексуальными играми со смертью, сексом на помойках и расчленением трупа. Та же жизнь метафизических солипсистов:

Героиня книги Людмила идёт своим путём восточной эзотерики, видя «насколько все сложно, и просто и не просто одновременно» и понимая, что конец – это и есть бесконечность начала.

В «Мире и хохоте» умершие попадают в соседний мир, а потом возвращаются в свой. Здесь так же героями книги являются «непредсказуемые люди» «потайной Москвы», которые близки к непостижимому, умеющие вступать в контакт с иной реальностью, сведущие в конце света, когда закончится время, они знают всё об эре Водолея, сулящей фантастические открытия и ошеломляющие откровения, и мечтают нормализовать ад. Этот мир для них – черная дыра и они убеждены, что сквозь смерть всё можно видеть. Нормализация ада, почему-то, проходит в пьяном угаре, метафизические люди, эти московские «интеллектуалы», постоянно пьют за бессмертие, а напившись, орут какие-то дикие песни:

Собственно, во всех трёх книгах герои именно такие: сельчане и мещане – доморощенные эзотерики, придурковатые и маниакальные, потенциальные пациенты психиатрических отделений. И слишком много жизненной грязи, а зло находит себе нелепые оправдания… Даже любовь и секс здесь за гранью разума: свадьба в морге впечатлила, но уже не удивила, потому что я успела привыкнуть к тому, что действие автор разворачивает в каких-то мрачных, жутковатых квартирах и домах, в моргах, на кладбищах, а у героев нет никаких моральных рамок и ограничений. Как нет и ответов на заданные метафизические вопросы, хотя истин тайных учений по трём романам раскидано немало, причём преподнесены они весьма неприхотливо. Наверное, в этом и есть суть метафизического реализма Мамлеева: художественно, и как можно проще подать метафизические идеи, так, чтобы было понятно любому читателю.

А ещё у Мамлеева сквозь все три книги проходит его особая русская идея: ничего нет, кроме России, по которой гуляет лихой человек – лихой в духе, в интеллекте, ищущий непостижимое, пляшущий возле чёрной дыры и играющий в жмурки со смертью.

Странный это жанр, метафизический реализм! Он и в шкуре «шатуна» Фёдора позволил побывать, и на крыльях ужаса полетать, а потом вернуться в мир с хохотом. Ведь как бы ни был серьёзен и тяжёл авторский посыл, но он, всё же, ведёт к свету. Говорят, что роман «Шатуны» спас жизнь двум петербургским музыкантам в Германии, где они, отчаявшись от неудач, решили покончить жизнь самоубийством. Им попался этот роман, они его прочитали, и решили жить дальше.

Долгая прогулка - 2018. Сентябрь. Чёрный бонус. Команда "Кокарды и исподнее"

Я не знаю, для кого существуют такие ээ.. произведения.
Разве что для самого автора, который пытается облегчить свою жизнь излиянием переживаний ужаса и отвращения к жизни, вылив это всё на бумагу. Но так пусть тогда пишет в стол. Рефлексия ощущения ада на земле по меньшей мере неприятна. По большей - не несет в себе ничего, кроме погружения читателя в мир ужаса и безысходности.

Я бы сделала невозможным публикацию романов Мамлеева и в наше время. "Литература конца света", описание жизни, как грязи, чего-то беспросветного, непонятного..
В романах (Шатуны, Крылья ужаса, Мир и хохот) поднимаются одни и те же вопросы: что будет после смерти?, и вообще, что есть физическая смерть?, где она настоящая жизнь, сейчас или потом?, проникновение в потустороннее, метафизическая реальность бытия.
Пока главные герои задаются вопросами, я тоже не переставала - зачем? для кого? Специально погружать себя в мир, полный отчаяния, это ж надо быть либо безумным, либо садистом.

Способ искать в литературе ответы на свои вопросы здесь не сработает. Автор предлагает совершенно отвратительные "метафизические путешествия" и на самом деле не отвечает на огромное количество поставленных вопросов. Впечатления от прочитанного более чем отрицательные.
Можно, конечно, трактовать творчество, как попытку показать, что несмотря на то, что автор изобразил мир как ад на земле, его герои все равно продолжают искать истину, высший смысл. Но по сути, вместо реальных поисков читателю представляется безумное перемещение героев туда-сюда во времени и пространстве, абсурдность повествования, бесмысленность. Так что и поиски эти безрезультатные. И как были все потерянные, так и остаются.

Ну наконец-то! То, без чего Долгая прогулка не была бы прогулкой долгой. Вот он - истинный дух игры. Чтобы помнили. Сколько же можно розовых единорогов и замечательных книг. Мрак и тлен, ужас и тошнотка...

Самая "мякотка" - первая треть "Шатунов". Дорогой и недорогой читатель, поверь мне, если прорваться через нее, дальше во всей трилогии мерзости почти не будет, будет просто скучно и бессмысленно. Не знаю, автор задумал это, чтобы отогнать слишком нежных читателей, или просто выдохся, или... поскольку системы в его текстах я не нашла, может, бессмысленно пытаться анализировать неанализируемое? Но так хочется дать любому явлению словесное определение, чтобы перебить его черную магию вербальной, истолковать и таким образом подчинить. Человек способен найти глубокий второй смысл там, где не было и первого. Да мне просто надо об этом поговорить.

Мир Мамлеева вывернут наизнанку. Расшатанный, бредовый, больной. Автор пишет об этом напрямую, так что загадки для читателя нет. Есть не очень политкорректное деление героев на "элиту", так называемых метафизических, интеллигенцию, которая бесконечно треплется за эманации и оккультное (стёб с советских рериховцев? трансцендентальных - не путать с трансцендентными), - и деревенских "шатунов", недобуженых, диких, естественных в своем зле. Шатуны, я так понимаю, это что-то такое глубинно народное. Какое-то первородное неосознанное зло, которое узнает в столичных заезжих "метафизических" контактёрах своих, близких духом потустороннего. При этом над "элитой" автор явно стебётся, а "народные" шатуны просто мерзостны. Не буду обвинять Мамлеева в любви к людям.

Как-то у меня слишком связно получается рассказывать, текст же Мамлеева не отличается логичностью и выразительной сюжетной линией. Герои бродят туда-сюда, убивают, умирают, занимаются сексом (иногда особо извращенными способами), ищут трупы и недотрупы, обмениваются многочисленными бессмысленными репликами. Насилие, проблески сюжета, философские диалоги, меткие детали-характеристики совсем не распределены в тексте равномерно. Они настолько рандомные, то сгущенные, то отсутствующие, что даже не создают яркой мозаики абсурда, мазков и брызг. Больше похоже на бузу от смешанной палитры - грязненькая жиденькая каша с комками.
"Маленький слабоумный метафизический комфорт…"
Ну, а наличие какого-никакого сквозного сюжета в "Мире и хохоте" (Стасик исчез, ищем между метафизических конкурентных группировок Стасика) только добавляет произведению невыносимой нудности. Структурированный хаос вызывает ужасную скуку.
"…жизнь и так возмездие".
Не представляла, что когда-нибудь скажу это, но "Мифогенная любовь каст" - просто "Война и мир" по сравнению с Мамлеевым. Там по крайней мере есть идеи (инициация через унижение мифов), есть литературные отсылки, образы и игра. У Мамлеева нет ничего, только из угла смотрит "страшный портрет Достоевского... с неподвижным и страдальческим взором" (еще бы не страдать, когда тебя упомянул Мамлеев).
"В наше время не то что мертвых, но и живых не воскресишь…"
Но я нашла одну мысль! Мотив, который пронизывает все тексты, - страх смерти. Не страх даже, а глубинный, утробный ужас. Бороться с этой фобией автору помогает проговаривание. А именно...
"...сплошная блудожуть..."
Вы(ст)ёбывание смерти, унижение ее, осквернение. Смерть в особо отвратительных обстоятельствах, убийства, длительное умирание от старости, мучительной болезни, смерть еще до рождения (выкидыши с пробитыми во время секса сами понимаете чем черепами), съедение самого себя (и прямое, и опосредованное: соскребание грибков с тела как единственная пища, собственная сперма в чае ради бессмертия), исчезновение-переход на ту сторону живьем, исчезновение-похищение трупов как надежда на несмерть.
"...эксгибиционизм жизни, сексуальное заигрывание со смертью с целью как-то выжить".
Секс в разных сочетаниях как средство от смерти. А поскольку смерти боятся все, то важно, что сексом от танатофобии спасаются и дети (то, что преимущественно девочки, безусловно, могло бы заинтересовать специалиста в психике... меня не интересует). Секс связан с беременностью, у нас у героев Мамлеева и это есть в любых комбинациях.
"...изощрен, метафизически циничен...."
Избавление от страха смерти через эзотерику. Примирение с тем миром, разговор с ним, вылазки в него, кружки просветленных-метафизических, бесконечная болтовня "о воплощении Логоса, о Веданте, о суффиях, об индуизме" - "русский эзотеризм за водочкой". Странно, что автор как-то опасается зацепить христианство. Вдруг одним предложением: пришел хороший священник и выгнал бесов. Не то что мне это неприятно, мне приятно, если не высмеивают то, что для меня ценно, но кажется немного нечестным. Как рвать рубаху на груди точно по шву, чтобы потом зашить, - иллюзия спонтанности и дерзости.

Неяк у мяне надта зладжана атрымліваецца апавядаць, тэкст жа Мамлеева не вызначаецца звязнасцю, лагічнасцю і выразнай сюжэтнай лініяй. Героі бадзяюцца туд-сюд, забіваюць, паміраюць, займаюцца сэксам (у асабліва вычварных спосабах), шукаюць трупы і недатрупы, абменьваюцца шматлікімі бессэнсоўнымі рэплікамі. Гвалт, пробліскі сюжэту, філасафічныя дыялогі, трапна падабраныя дэталі-характарыстыкі зусім не размеркаваныя ў тэксце раўнамерна. Яны настолькі рандомныя, то згушчаныя, то адсутныя, што нават не ствараюць яркай мазаікі абсурду, мазкоў і пырскаў. Больш падобна на бузу ад змяшанай палітры - брудненькае вадзенькае абы-што. Але з камкамі!
"Маленький слабоумный метафизический комфорт…"
Ну, а наяўнасць якога-ніякога скразнога сюжэту ў "Свеце і рогаце" (Стасік знік, шукаем між метафізічных канкурэнтных груповак Стасіка) толькі дадае твору невыноснай нуднасці. Структураваны хаос выклікае жахлівую нуду.
…жизнь и так возмездие.
Не ўяўляла, што калі-небудзь скажу гэта, але "Міфагеннае каханне кастаў" - проста "Вайна і свет" у параўнанні з Мамлеевым. Там прынамсі ёсць ідэі (ініцыяцыя праз прыніжэнне міфаў), ёсць літаратурныя адсылкі, вобразы і гульня. У Мамлеева няма нічога, толькі з кута паглядае "страшный портрет Достоевского... с неподвижным и страдальческим взором" (яшчэ б не пакутаваць, калі цябе згадаў Мамлееў).
В наше время не то что мертвых, но и живых не воскресишь…
Але я знайшла адну думку! Матыў, які працінае ўсе тэксты, - страх смерці. Не страх нават, а глыбінны, вантробны жах. Змагацца з гэтай фобіяй Мамлееву дапамагае прагаворванне. А менавіта...
...сплошная блудожуть...
Вы(сц)ёбванне смерці, асаромленне яе, апаганьванне. Смерць у асабліва брыдотных абставінах, забойствы, доўгае паміранне ад старасці, пакутлівай хваробы, смерць яшчэ да нараджэння (выкідкі з прабітымі ў час сэксу чарапамі), з'ядзенне самога сябе (і прамое, і апасродкаванае: сашкрабанне грыбкоў з цела як адзіная ежа, уласная сперма ў гарбаце дзеля несмяротнасці), знікненне-пераход на той бок жыўцом, знікненне-выкраданне трупаў як спадзяванне на нясмерць.
...эксгибиционизм жизни, сексуальное заигрывание со смертью с целью как-то выжить.
Сэкс у розных спалучэннях. А паколькі смерці баяцца ўсе, то важна, што сэксам ад танатафобіі ратуюцца і дзеці (тое, што пераважна дзяўчаткі, безумоўна, магло б зацікавіць спецыяліста ў псіхіцы... мяне не цікавіць). А паколькі сэкс звязаны з цяжарнасцю, у нас у герояў Мамлеева і гэта ёсць у любых камбінацыях.
...изощрен, метафизически циничен....
Збавенне ад страху смерці праз эзатэрыку. Прымірэнне з тым светам, гутарка з ім, вылазкі ў яго, гурткі прасветленых-метафізічных, бясконцая балбатня "о воплощении Логоса, о Веданте, о суффиях, об индуизме" - "русский эзотеризм за водочкой". Дзіўна, што аўтар неяк асцерагаецца зачапіць хрысціянства. Раптам адным сказам: прыйшоў добры святар і выгнаў бесаў. Не тое што мне гэта непрыемна, мне прыемна, калі не сцябаюцца з таго, што для мяне каштоўна, але падаецца троху нячэсным. Як рваць рубаху на грудзёх дакладна па шве, каб потым зашыць, - ілюзія спантаннасці і дзёркасці.

Мушу прызнаць, што "Шатуны" пры ўсёй мярзотнасці вылучаюцца з трылогіі рэдкім трапным слоўцам. Калі б была ў кнігі нейкая датрыманая ідэя, мастацкая структура, нешта, што магло б зачапіць, удалыя дэталі не падаваліся б перлінамі ў свіным навозе: "человечьи норы", "прогнивший взгляд", "нечеловечить", "мракосексуальничал", "ублюдочно-настырный стук в дверь". Можна было б успомніць мёртвыя душы ("трупики, трупики в себе ношу"), дробных бесаў ("Черти, внутренние черти, по-прежнему подкатывались к горлу"), пратэст супраць благодушия "умильного, сглаживающего и доброжелательного" старога, які "любовью к Богу и жизни... стремился смыть, заглушить свой подспудный страх перед смертью и потусторонним" (герой у выніку вар'яцее - такі шлях дабра і любві ў гэтым свеце, на думку Мамлеева, - выраджаецца ў нежывога-жывога куратрупа).

Аднак жа зноў у мяне атрымліваецца сэнсоўна і звязна. У Мамлеева гэтага няма! Няма ў яго глыбіннай філасофіі і "трупнай лірыкі". Так склалася, што адразу пасля трылогіі Мамлеева я чытала "Страхи царя Соломона" Эмиля Ажара. Асноўная тэма і французскай кнігі (ды ці мала яшчэ якіх) таксама страх смерці. Жах яе набліжэння, нежаданне прыняць яе, спроба насыціць жыццё (і таксама падменай выступае сэкс, падменай, бо ён усё-такі частка жыцця, а не яго поўны эквівалент). Ну, ясна, знайшла я з кім двойчы ганкураўскага лаўрэата параўноўваць... Хай даруе майстар.

"Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу..." Ці меў на ўвазе такую адсылку Мамлееў, не ведаю, слядоў інтэртэкстуальнасці я не знайшла, акрамя згадкі "Рамаяны" ды спакутаванага Дастаеўскага ў куце, дый я не схільная да глыбінных асацыяцый, алюзій і постмадэрновага бла-бла-бла. Праўда, павольна цягнучыся па лесе з ножыкам, я злавіла сябе на падабенстве з героем "Шатуноў", але мэта... мэта ў мяне была іншая...

Ну ок. Свет - трызненне. Я нават гатовая гэта прыняць. Але чаму б не выбраць трызненне больш ружовага адцення?.. Калі ўсё адно галюцынаваць, уключыце мне адзінарогаў, калі ласка.

Когда стоят "непонятно-осенние дни" среди лета, и нет им конца, помнится ли, что такое лето, что оно всё же где-то есть? Верится ли? И имеет ли смысл верить, помнить, знать, когда невозможно из собственной осени выбраться? Когда собственная осень - это и есть твоя объективная внешняя реальность. Ибо нельзя жить в двух реальностях сразу. И тогда кажется: "мир проклят". И так кажется не только тебе. В случайных знакомых ты находишь своих. Да много их тут своих. Чем "осень" холоднее, тем отчаянней ищешь тепла у людей, или просто сопричастности, сочувствия, со-ощущения со-проклятости.

Этот текст может надавить ни на одну, так на другую больную мозоль. А это не приятно. Автор разболтал в стакане осадок шокирующей правды (в частности это касается болезней) - то о чём не хочется думать в повседневной жизни, когда тебе посчастливилось не ощущать свою жизнь проклятой. Когда жизнь - изначально по натуре своей - смена четырёх времён года, а не извечно "непонятно-осенняя". Что могло случиться "с погодой"? Какое такое проклятье?.. Отчего небесная канцелярия так жестока? Небесная канцелярия не сообщается с людьми человеческим языком. С контактом плохо. Она просто как непримиримое ЖКХ отключает "электроэнергию" без предупреждения... А кто прав, кто виноват, и что делать... Герцен знает... Под гнев ЖКХ... ну то есть небесной канцелярии... или что там ещё... попадают и хорошие и плохие и виновные и не очень... А что происходит без света, во мраке? Люди, такие как Людмила (людям милая) ищут и находят Свет в себе. Свет может вывести тебя куда-то, где твоя душа найдёт иное применение, ибо неуютно ей становится среди теней. Либо - остаться с любовью и болью за людей. Это уж - кому как...

Шокировало хладнокровно-циничное убийство и устранение трупа в семье Вольских и некоторые другие моменты. Да, тут есть перегибание палки, но спроста ли? Самый искусный перегибатель палки - не писатель, а сама жизнь.

Автор то грустно и понимающе иронизирует, то просто серьёзно констатирует, шокирует, а позже поэтизирует - как-будто поёт вместе с героями русские песни и читает Блока о России - и делает это определенно талантливо, как ещё никто не делал...