Рецензия на книгу

• 

  Krysty-Krysty28 сентября 2018 г.

  "Не надо так много мраку"

  Да пойми ты мою жуть. Да пойми ты мою жуть.

  Ну наконец-то! То, без чего Долгая прогулка не была бы прогулкой долгой. Вот он - истинный дух игры. Чтобы помнили. Сколько же можно розовых единорогов и замечательных книг. Мрак и тлен, ужас и тошнотка...
  

  
  — А в чем наслаждение?
  — Во многом, во многом… Тут нюансы есть… Во-первых, ненависть к счастью, но это другое… — вдруг заспешил Игорек, выпив рюмку водки. Его лицо стало еще более прекрасным, а ручки дрожали от предвкушений. — Потом: они живые, а мы их — рраз умерщвляем… Нету их… Значит мы, в некотором роде боги…

  Самая "мякотка" - первая треть "Шатунов". Дорогой и недорогой читатель, поверь мне, если прорваться через нее, дальше во всей трилогии мерзости почти не будет, будет просто скучно и бессмысленно. Не знаю, автор задумал это, чтобы отогнать слишком нежных читателей, или просто выдохся, или... поскольку системы в его текстах я не нашла, может, бессмысленно пытаться анализировать неанализируемое? Но так хочется дать любому явлению словесное определение, чтобы перебить его черную магию вербальной, истолковать и таким образом подчинить. Человек способен найти глубокий второй смысл там, где не было и первого. Да мне просто надо об этом поговорить.
  

  
  Здесь русское, кондовое, народно-дремучее мракобесие, которое я тут открыла, смешается с нашим, "интеллигентским" мистицизмом…

  Мир Мамлеева вывернут наизнанку. Расшатанный, бредовый, больной. Автор пишет об этом напрямую, так что загадки для читателя нет. Есть не очень политкорректное деление героев на "элиту", так называемых метафизических, интеллигенцию, которая бесконечно треплется за эманации и оккультное (стёб с советских рериховцев? трансцендентальных - не путать с трансцендентными), - и деревенских "шатунов", недобуженых, диких, естественных в своем зле. Шатуны, я так понимаю, это что-то такое глубинно народное. Какое-то первородное неосознанное зло, которое узнает в столичных заезжих "метафизических" контактёрах своих, близких духом потустороннего. При этом над "элитой" автор явно стебётся, а "народные" шатуны просто мерзостны. Не буду обвинять Мамлеева в любви к людям.
  

  
  Если и видел он что-нибудь в небе, то только одних пауков.

  Как-то у меня слишком связно получается рассказывать, текст же Мамлеева не отличается логичностью и выразительной сюжетной линией. Герои бродят туда-сюда, убивают, умирают, занимаются сексом (иногда особо извращенными способами), ищут трупы и недотрупы, обмениваются многочисленными бессмысленными репликами. Насилие, проблески сюжета, философские диалоги, меткие детали-характеристики совсем не распределены в тексте равномерно. Они настолько рандомные, то сгущенные, то отсутствующие, что даже не создают яркой мозаики абсурда, мазков и брызг. Больше похоже на бузу от смешанной палитры - грязненькая жиденькая каша с комками.
  "Маленький слабоумный метафизический комфорт…"
  Ну, а наличие какого-никакого сквозного сюжета в "Мире и хохоте" (Стасик исчез, ищем между метафизических конкурентных группировок Стасика) только добавляет произведению невыносимой нудности. Структурированный хаос вызывает ужасную скуку.
  "…жизнь и так возмездие".
  Не представляла, что когда-нибудь скажу это, но "Мифогенная любовь каст" - просто "Война и мир" по сравнению с Мамлеевым. Там по крайней мере есть идеи (инициация через унижение мифов), есть литературные отсылки, образы и игра. У Мамлеева нет ничего, только из угла смотрит "страшный портрет Достоевского... с неподвижным и страдальческим взором" (еще бы не страдать, когда тебя упомянул Мамлеев).
  "В наше время не то что мертвых, но и живых не воскресишь…"
  Но я нашла одну мысль! Мотив, который пронизывает все тексты, - страх смерти. Не страх даже, а глубинный, утробный ужас. Бороться с этой фобией автору помогает проговаривание. А именно...
  "...сплошная блудожуть..."
  Вы(ст)ёбывание смерти, унижение ее, осквернение. Смерть в особо отвратительных обстоятельствах, убийства, длительное умирание от старости, мучительной болезни, смерть еще до рождения (выкидыши с пробитыми во время секса сами понимаете чем черепами), съедение самого себя (и прямое, и опосредованное: соскребание грибков с тела как единственная пища, собственная сперма в чае ради бессмертия), исчезновение-переход на ту сторону живьем, исчезновение-похищение трупов как надежда на несмерть.
  "...эксгибиционизм жизни, сексуальное заигрывание со смертью с целью как-то выжить".
  Секс в разных сочетаниях как средство от смерти. А поскольку смерти боятся все, то важно, что сексом от танатофобии спасаются и дети (то, что преимущественно девочки, безусловно, могло бы заинтересовать специалиста в психике... меня не интересует). Секс связан с беременностью, у нас у героев Мамлеева и это есть в любых комбинациях.
  "...изощрен, метафизически циничен...."
  Избавление от страха смерти через эзотерику. Примирение с тем миром, разговор с ним, вылазки в него, кружки просветленных-метафизических, бесконечная болтовня "о воплощении Логоса, о Веданте, о суффиях, об индуизме" - "русский эзотеризм за водочкой". Странно, что автор как-то опасается зацепить христианство. Вдруг одним предложением: пришел хороший священник и выгнал бесов. Не то что мне это неприятно, мне приятно, если не высмеивают то, что для меня ценно, но кажется немного нечестным. Как рвать рубаху на груди точно по шву, чтобы потом зашить, - иллюзия спонтанности и дерзости.
  

  
  Район Москвы, где оказался Федор, напоминал своею прелестью подножие ада.

  Должна признать, что "Шатуны" при всей мерзости выделяются из трилогии редким метким словцом. Если бы была у книги некая выдержанная идея, художественная структура, то, что могло бы зацепить, то удачные детали не казались бы жемчужинами в свином навозе: "человечьи норы", "прогнивший взгляд", "нечеловечить", "мракосексуальничал", "ублюдочно-настырный стук в дверь". Можно было бы вспомнить мертвые души ("трупики, трупики в себе ношу"), мелких бесов ("Черти, внутренние черти, по-прежнему подкатывались к горлу"). Этот протест против неискреннего благодушия "умильного, сглаживающего и доброжелательного" старика, который "любовью к Богу и жизни... стремился смыть, заглушить свой подспудный страх перед смертью и потусторонним" (герой в итоге сходит с ума - такой путь добра и любви в этом мире, по мнению Мамлеева, - вырождается в неживого-живого куротрупа).
  

  
  — Проходите, проходите. У меня кошмар, но умеренный.

  Однако же снова у меня получается осмысленно и связно. А чтобы передать атмосферу Мамлеева, надо бредить. Нет у него глубинной философии и "трупной лирики". Так сложилось, что сразу после этой трилогии я читала "Страхи царя Соломона" Эмиля Ажара. Основная тема и французской книги также страх смерти. Ужас ее приближения, нежелание принять ее, попытка насытить жизнь (и также подменой выступает секс, подменой, так как он все-таки часть жизни, а не ее полный эквивалент). Ну, ясно, нашла с кем дважды Гонкуровской лауреата сравнивать... Да простит меня мастер.
  

  
  Только внутри нас это и есть. Такое чудовищное, что и смерть испугается. Только как это чудовищное открыть в себе?

  "Земную жизнь пройдет до половины, я очутился в сумрачном лесу..." Имел ли в виду такую отсылку Мамлеев, не знаю, следов интертекстуальности я не нашла, кроме упоминания "Рамаяны" и исстрадавшегося Достоевского в углу, да и я не склонна к глубинным ассоциациям, аллюзиям и постмодернистскому бла-бла-бла. Правда, должна признать, медленно бредя по лесу с ножиком, я поймала себя на сходстве с героем "Шатунов", но цель... цель у меня была другая...
  

  
  ...мир этот и все что в нем — просто форма делирия, коллективная галлюцинация и ничего больше.

  Ну ок. Мир - бред. Я даже готова это принять. Иногда он на этом категорически настаивает. Но почему бы не выбрать бред более светлого оттенка, с люриксом?.. Если всё равно галлюцинировать, включите мне единорогов, пожалуйста.

  Па-беларуску...

  Тутака...

  
  Да пойми ты мою жуть. Да пойми ты мою жуть.

  Ну нарэшце! Тое, без чаго Доўгі шпацыр не быў бы шпацырам доўгім. Вось ён - праўдзівы дух гульні. Каб помнілі. Колькі ж можна ружовых адзінарогаў і выдатных кніг. Змрок і тлен, жах і ваніты...
  

  
  — А в чем наслаждение?
  — Во многом, во многом… Тут нюансы есть… Во-первых, ненависть к счастью, но это другое… — вдруг заспешил Игорек, выпив рюмку водки. Его лицо стало еще более прекрасным, а ручки дрожали от предвкушений. — Потом: они живые, а мы их — рраз умерщвляем… Нету их… Значит мы, в некотором роде боги…

  Самая "мякотка" - першая трэць "Шатуноў". Дарагі і недарагі чытач, павер мне, калі прадрацца праз яе, далей ва ўсёй трылогіі гідоты амаль не будзе, будзе проста нудна і бессэнсоўна. Не ведаю, ці аўтар задумаў гэта, каб адагнаць занадта далікатных чытачоў, ці проста выдыхся, ці... паколькі сістэмы ў ягоных тэкстах я не знайшла, можа, бессэнсоўна спрабаваць аналізаваць непаданалізнае? Але ж так хочацца даць любой з'яве слоўнае азначэнне, каб перабіць яе чорную магію вербальнай, вытлумачыць і такім чынам падпарадкаваць. Чалавек здольны знайсці глыбокі другі сэнс там, дзе не было і першага. Ды мне проста трэба пра гэта пагаварыць.
  

  
  Здесь русское, кондовое, народно-дремучее мракобесие, которое я тут открыла, смешается с нашим, "интеллигентским" мистицизмом…

  Свет Мамлеева вывернуты на левы бок. Расшатаны, трызнены, хворы. Там ёсць не вельмі паліткарэктнае дзяленне герояў на "эліту", так званых метафізічных, інтэлігенцыю, якая бясконца трэплецца за эманацыі і акультнае (сцёб з рэрыхаўцаў? трансцэндэнтальных - не блытаць з трансцэндэнтнымі), - і вясковых "шатуноў", недабуджаных, дзікіх, натуральных у сваім зле. Шатуны, я так разумею, гэта нешта такое глыбінна народнае. Нейкае першароднае неўсвядомленае зло, якое пазнае ў сталічных заезджых метафізічных сваіх, кантакцёраў, блізкіх водарам патойбочнага. Пры гэтым з "эліты" аўтар яўна сцябаецца, а "народныя" шатуны проста брыдкія. Не буду вінаваціць Мамлеева ў любові да людзей.
  

  
  Если и видел он что-нибудь в небе, то только одних пауков.

  Неяк у мяне надта зладжана атрымліваецца апавядаць, тэкст жа Мамлеева не вызначаецца звязнасцю, лагічнасцю і выразнай сюжэтнай лініяй. Героі бадзяюцца туд-сюд, забіваюць, паміраюць, займаюцца сэксам (у асабліва вычварных спосабах), шукаюць трупы і недатрупы, абменьваюцца шматлікімі бессэнсоўнымі рэплікамі. Гвалт, пробліскі сюжэту, філасафічныя дыялогі, трапна падабраныя дэталі-характарыстыкі зусім не размеркаваныя ў тэксце раўнамерна. Яны настолькі рандомныя, то згушчаныя, то адсутныя, што нават не ствараюць яркай мазаікі абсурду, мазкоў і пырскаў. Больш падобна на бузу ад змяшанай палітры - брудненькае вадзенькае абы-што. Але з камкамі!
  "Маленький слабоумный метафизический комфорт…"
  Ну, а наяўнасць якога-ніякога скразнога сюжэту ў "Свеце і рогаце" (Стасік знік, шукаем між метафізічных канкурэнтных груповак Стасіка) толькі дадае твору невыноснай нуднасці. Структураваны хаос выклікае жахлівую нуду.
  …жизнь и так возмездие.
  Не ўяўляла, што калі-небудзь скажу гэта, але "Міфагеннае каханне кастаў" - проста "Вайна і свет" у параўнанні з Мамлеевым. Там прынамсі ёсць ідэі (ініцыяцыя праз прыніжэнне міфаў), ёсць літаратурныя адсылкі, вобразы і гульня. У Мамлеева няма нічога, толькі з кута паглядае "страшный портрет Достоевского... с неподвижным и страдальческим взором" (яшчэ б не пакутаваць, калі цябе згадаў Мамлееў).
  В наше время не то что мертвых, но и живых не воскресишь…
  Але я знайшла адну думку! Матыў, які працінае ўсе тэксты, - страх смерці. Не страх нават, а глыбінны, вантробны жах. Змагацца з гэтай фобіяй Мамлееву дапамагае прагаворванне. А менавіта...
  ...сплошная блудожуть...
  Вы(сц)ёбванне смерці, асаромленне яе, апаганьванне. Смерць у асабліва брыдотных абставінах, забойствы, доўгае паміранне ад старасці, пакутлівай хваробы, смерць яшчэ да нараджэння (выкідкі з прабітымі ў час сэксу чарапамі), з'ядзенне самога сябе (і прамое, і апасродкаванае: сашкрабанне грыбкоў з цела як адзіная ежа, уласная сперма ў гарбаце дзеля несмяротнасці), знікненне-пераход на той бок жыўцом, знікненне-выкраданне трупаў як спадзяванне на нясмерць.
  ...эксгибиционизм жизни, сексуальное заигрывание со смертью с целью как-то выжить.
  Сэкс у розных спалучэннях. А паколькі смерці баяцца ўсе, то важна, што сэксам ад танатафобіі ратуюцца і дзеці (тое, што пераважна дзяўчаткі, безумоўна, магло б зацікавіць спецыяліста ў псіхіцы... мяне не цікавіць). А паколькі сэкс звязаны з цяжарнасцю, у нас у герояў Мамлеева і гэта ёсць у любых камбінацыях.
  ...изощрен, метафизически циничен....
  Збавенне ад страху смерці праз эзатэрыку. Прымірэнне з тым светам, гутарка з ім, вылазкі ў яго, гурткі прасветленых-метафізічных, бясконцая балбатня "о воплощении Логоса, о Веданте, о суффиях, об индуизме" - "русский эзотеризм за водочкой". Дзіўна, што аўтар неяк асцерагаецца зачапіць хрысціянства. Раптам адным сказам: прыйшоў добры святар і выгнаў бесаў. Не тое што мне гэта непрыемна, мне прыемна, калі не сцябаюцца з таго, што для мяне каштоўна, але падаецца троху нячэсным. Як рваць рубаху на грудзёх дакладна па шве, каб потым зашыць, - ілюзія спантаннасці і дзёркасці.
  

  
  Район Москвы, где оказался Федор, напоминал своею прелестью подножие ада.

  Мушу прызнаць, што "Шатуны" пры ўсёй мярзотнасці вылучаюцца з трылогіі рэдкім трапным слоўцам. Калі б была ў кнігі нейкая датрыманая ідэя, мастацкая структура, нешта, што магло б зачапіць, удалыя дэталі не падаваліся б перлінамі ў свіным навозе: "человечьи норы", "прогнивший взгляд", "нечеловечить", "мракосексуальничал", "ублюдочно-настырный стук в дверь". Можна было б успомніць мёртвыя душы ("трупики, трупики в себе ношу"), дробных бесаў ("Черти, внутренние черти, по-прежнему подкатывались к горлу"), пратэст супраць благодушия "умильного, сглаживающего и доброжелательного" старога, які "любовью к Богу и жизни... стремился смыть, заглушить свой подспудный страх перед смертью и потусторонним" (герой у выніку вар'яцее - такі шлях дабра і любві ў гэтым свеце, на думку Мамлеева, - выраджаецца ў нежывога-жывога куратрупа).
  

  
  — Проходите, проходите. У меня кошмар, но умеренный.

  Аднак жа зноў у мяне атрымліваецца сэнсоўна і звязна. У Мамлеева гэтага няма! Няма ў яго глыбіннай філасофіі і "трупнай лірыкі". Так склалася, што адразу пасля трылогіі Мамлеева я чытала "Страхи царя Соломона" Эмиля Ажара. Асноўная тэма і французскай кнігі (ды ці мала яшчэ якіх) таксама страх смерці. Жах яе набліжэння, нежаданне прыняць яе, спроба насыціць жыццё (і таксама падменай выступае сэкс, падменай, бо ён усё-такі частка жыцця, а не яго поўны эквівалент). Ну, ясна, знайшла я з кім двойчы ганкураўскага лаўрэата параўноўваць... Хай даруе майстар.
  

  
  Только внутри нас это и есть. Такое чудовищное, что и смерть испугается. Только как это чудовищное открыть в себе?

  "Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу..." Ці меў на ўвазе такую адсылку Мамлееў, не ведаю, слядоў інтэртэкстуальнасці я не знайшла, акрамя згадкі "Рамаяны" ды спакутаванага Дастаеўскага ў куце, дый я не схільная да глыбінных асацыяцый, алюзій і постмадэрновага бла-бла-бла. Праўда, павольна цягнучыся па лесе з ножыкам, я злавіла сябе на падабенстве з героем "Шатуноў", але мэта... мэта ў мяне была іншая...
  

  
  ...мир этот и все что в нем — просто форма делирия, коллективная галлюцинация и ничего больше.

  Ну ок. Свет - трызненне. Я нават гатовая гэта прыняць. Але чаму б не выбраць трызненне больш ружовага адцення?.. Калі ўсё адно галюцынаваць, уключыце мне адзінарогаў, калі ласка.

  28

  1,2K