Уроки горы Сен-Виктуар

Настрой, с которым приступаю к рецензии - в голове песня про сгоревший кукольный театр и черно-белые помехи. Вот я вся, судите меня полностью.

Я бы очень хотела заполучить себе синдром поиска глубинного смысла в острой форме. Если у кого-то есть СПГС с возможностью передачи вербальным путем, то я бы хотела ломтик. Хотя бы самый маленький. Если бы можно было отрезать Хандке как кусочек ягодного пирога с яркой начинкой, откусить и медленно разжевывать, то я бы испытала массу эстетического удовольствия. Как уже понимаете, меня так и не накрыло.

Хандке не был каким-то откровением или возможностью познакомится с чем-то новым. Маленькая затрепанная книжка уже один раз попалась мне в руки в ходе ревизии пыльного книжного шкафа со многими сюрпризами. Долгое, нудное и просто бесконечное путешествие. Литературная трясина на маленькой площади. Такое чувство возникает, когда не спал всю ночь, а потом куда-то едешь под мерное укачивание поезда. Глаза закрываются и прекрасны пейзажи проходят мимо. Еще мне это напоминает наши занятия по искусствоведению, когда нас ставили перед картиной и заставляли на нее смотреть - учиться "созерцать". Довольно унылое занятие или я просто не дождалась катарсиса. Дважды.

Кстати, если говорить о катарсисе. Его можно было достичь, если бы все 4 книги были бы о геологе Зоргере. Если бы он позорно не скатился. Почему эти четыре произведения связаны громким словом "тетралогия", для меня до сих пор остается загадкой. Только язык, личные переживания и попытки разобраться являются каким-то связующим звеном.

Сегодня я сильно делаю упор на воспоминания, потому что тщетно пытаюсь привязать что-то из Хандке к своему личному опыту, чтобы закрепить это в памяти или хот я бы как-то эмоционально окрасить... Черно-белые помехи плавно переходят и на эмоциональную составляющую. Великолепные картины ветлужско-волжиских равнинных просторов затмевают палитру чужих ландшафтов. Все не то.

И я побеждаю в созданном в моей голове конкурсе на самую бессодержательную рецензию.

Жила-была книга, никого не трогала, да и почитать её взялись бы только те, кто готов к подобному стилю. И оценка у нее была неплохая, и несколько отзывов. Но как только к подобной литературе приобщается некое количество самых разных по читательскому опыту и вкусу людей, так и начинается вакханалия. Самая настоящая читательская вакханалия.
Всякой литературе свое место и время, к каждой книге найдется тот, кто её полюбит и похвалит, а для всех остальных есть золотые слова, нужно вовремя закрывать неинтересную книгу, уходить со скучного кино и прощаться с ненужными людьми. Но когда книгу эту нужно от корки до корки, а она ничего большего, чем отторжение не вызывает? Плохо это, товарищи. Я бы не дочитывала. Потому что мне было тягостно.

В украинском языке есть восхитительное слово - нудно. Означает оно, собственно говоря, неинтересно. Но не только. Особенный смысл появляется, когда мы берем такую форму слова, как "нудити" (нудыты). Если ударение на первый слог - нУдити, то переводиться как тошнить, а если нудИти, то это что-то похожее на ныть. А теперь представьте книгу, которая собирает в себе оба значения. Её занудность просто зашкаливает, а порой возникало полноценное ощущение укачивания на волнах этого текста, когда строчки и абзацы сливались в одно сплошное пятно, а глаза сами искали, за что бы зацепиться кроме этой самой книги в руках. Но спасения нет, помните? Нужно дочитать и отрецензировать.
Теперь уж тяжело понять, что гнобило мое сознание больше - сам автор или мое нежелание этого автора понять.
Однажды я ехала в поезде, в купе была только я и женщина слегка за 50 с дочкой. Дочь бегала вечно покурить, и в эти перерывы её мать бесконечным потоком вываливала мне свои мысли. Обо всём, конечно же, и о том, как с дочерью тяжело, и о работе, и о политике с природой и врачами вперемешку. А меня в это время просто тошнило. Не от рассказа, нет. Просто было физически плохо, и в момент этой слабости кто-то еще и укачивал мой мозг. Так вот Хандке сделал точно то же своей манерой рассказывать об абсолютно бессмысленных для меня событиях и людях, потому как я не в состоянии понять ни одного из его героев. Да и героев там можно на пальцах пересчитать. Я не хочу этим самым сказать, что герои невнятные, непрописанные, нет! Они слишком уж прописанные. Прям как та женщина из поезда - приятная же, в общем, пока не выложила передо мной все свои жалобы и тревоги. Читая или слушая о подобных людях понимаешь, что в сущности своей мы все не поняты и одиноки, и когда об этом в очередной раз напоминают - лично я не знаю, куда прятаться от этих укачивающих волн. Затягивает.
Каждая часть тетралогии - отдельная система, закрытая стеклянным колпаком, отделяющим происходящее от всего мира, будь это еврейская школа или гора Сен-Виктуар. И как бы автор не строил повествование - его герои оказываются на противовес всему, что их окружает. Они не борются, они просто существуют в измерении "мы-они". Самым камерным мне в этом плане показалось произведение "Детская книга", когда два человека существуют только друг для друга и воспринимают мир еще и сквозь призму чужой страны. Очень любопытной здесь мне показалась мысль о том, что двуязычие у детей вызывает расщепление личности. Ха. Меня окружает двуязычная страна, которая чем-то таки и напоминает маленькую героиню повествования.
В "Возвращении" мир расширяется, чтобы показать всю ничтожность места человека в нем. Абсолютно потрясающий момент, когда Зоргер решил навестить своего старого университетского товарища. Потрясающий он в том, что для главного героя уже который раз звучит его урок - тебя никто не ждет! Куда бы ты ни направился - ты сам ищешь свое место под не самыми гостеприимными небесами.
Мы всегда приходим на чье-то место. Перед нами жили и умирали миллиарды живых душ, но есть ли вам до этого дело? Вряд ли. Мы можем до бесконечности изучать и подражать паре сотен из них, пытаться повторить их путь, но не повторяя их же ошибок. И мир снова закрывается большим стеклянным колпаком, под которым остаются лишь гора и художник, который когда-то эту гору одолел. А жизни вне колпака - нет. И жизни вне сюжета кажутся столь ничтожно значимыми, что одинокая сосна будет важнее тех, кто столетиями под этой сосной отдыхали.
А иногда нас замыкает в такой ограниченный мир наше наследие. Ну или то, что мы себе выбираем в качестве наследия. В последней книге про деревню есть любопытный момент, когда старший брат по доброте душевной решает показать младшему город, подразумевая под этим открыть ему целый мир. Только вот неизвестно еще, чей мир обьемней. Столкновение реальности двух людей, которые очень и очень давно разошлись по разным путям напоминает разговор слепого и глухого.

И все эти миры и все эти разговоры вызывают только одно - укачивающую грусть, когда нудно, когда хочется солнца и ясности, когда хочется почитать сказку на ночь, а читаешь "Учение горы". Мне было одиноко и неуютно, и я с удовольствием прощаюсь с книгой словами моей давней знакомой:

Тебя никто не знал
И потому
Никто и никогда не позабудет.

Зимой я вышел на восточный берег, который, к слову, вёл к моему дому, а до родного пристанища где-то там в Европе были тысячи миль, и, даже не сняв одежды и не скинув шерстяное пальто, раскинул руки и, взлетев белым вороном, плавно вошёл в воду, несказанно холодную, но тем не менее освежающую ум и помыслы, а потом, перевернувшись в свою любимую позицию — на спину, поплыл, взмахивая руками-лопастями мельницы, иногда выгибая спину как та кошка, которая делила с нами кров, плыл вдоль берега и одинокой поросли, скрывающей облезлую породу, покрытую зимним налётом, плыл, изо всех сил работая руками, чтобы скорее согреться в этой ледяной воде, а пальто моё пузырилось и вздымалось при каждом взмахе руки, вода затекла в его карманы, намочила мою старую льняную рубашку, намертво приклеив её к закоченевшему телу, и чтобы отвлечься от обжигающего кожу холода, я вгляделся в холодное синее небо — там шёл напролом через айсберги облаков самолёт, летел вместе со временем, оставляя за собой воздушную секундную стрелку, но секунды догоняли и стирали её, всё это двигалось, увлекаемое безвременно-бессознательным потоком, превратившись в сознательное вечное течение, но когда я через мгновение снова взглянул туда, облака напомнили мне деревянную маску с перьями, и чтобы прогнать наваждение, я стал думать обо всех тех, кто пригвождал меня своим чувством бытового к земле и возвращал в царство людей: Лауффера, чернявую индианку, соседскую семью-идиллию, друга — погибшего альпиниста, у отеля встреченного случайного прохожего и, наконец, дочь, но не сумев вспомнить её лица, я попытался поднять голову, с досадой отмечая, что очень мало продвинулся в своём заплыве, и что получается слишком медленное возвращение домой.

Летом всегда спится спокойнее, однако не в тот день. Снилось мне, что кто-то записал на камеру несколько тысячелетий земного существования, и я стал невольным зрителем всего этого бега веков. За несколько секунд на экране маленькой камеры города и сёла превратились в придорожную пыль, моря и океаны в лужи, а горы, словно ластики на концах карандашей, истёрлись в мелкую крошку. "Дело плохо. Нужно спешить, чтобы хоть что-нибудь ещё увидеть. Всё исчезает", — подумал я и проснулся. У меня появилась цель. В тот день я твёрдо решил, что, прихватив это учение с собой, я должен взойти на близлежащую гору. Я не был тщеславен и не замахнулся на Пик-де-Муш, наивысшую точку гряды Сент-Виктуара, а выбрал невысокую горку, с которой открывался прекрасный вид. Да, я выбрал правильный сезон, и те контрастные оранжевый и зелёный с полотен Сезанна, дополненные перламутровой дымкой, так и просились на холст, неудивительно. Я взглянул на небо — там спешно проплывали ватные облака, одно из них было похоже на оскалившуюся собаку. Наконец я был на месте — вид был действительно потрясающим, я стоял и впитывал в себя каждый кустик, каждый камушек, чтобы их образы навсегда отпечатались где-то во внутренней летописи глаза. Через несколько часов меня потянуло назад к людям, в город, и чувство было, как будто бы прошёл дождь и прибил искрящиеся на солнце пылинки к земле.

Осенью ребёнок пошёл в школу. В этот день я впервые почувствовал себя отцом, хотя мы уже пережили несколько переездов и несколько переходов в разные школы, но осознание чего-то такого (чувства ответственности?) возникло только сейчас. Я словно бы остранился, забрался на книжный шкаф и посмотрел оттуда на себя со стороны. Вот он, мужчина средних лет, протягивающий ребёнку румяное краснобокое яблоко. Ребёнок протягивает руку и улыбается, обнажая зубы с двумя лакунами спереди сверху. Ребёнок, ребёнок, das Kind, если верить немцам, то у ребёнка нет души, поэтому ребёнок не может остраниться и воспринимает всё всерьёз. Ведь что такое остранение как не отделение души от бренного тела? Вы когда-нибудь слышали, чтобы ребёнка называли бездушным? А может, врут всё немцы, душа есть, но она в плену, сидит в маленьком тельце до поры до времени, но потом наступает тот момент, когда душа покидает тело и летит позади, словно воздушный шар на ниточке, и этот момент означает конец детской истории и начало истории конца.

Весной, когда дорогами завладевает распутица, я решил пройтись по деревням. Ведь все знают, что есть на свете Париж или Канберра, но мало кто знает деревеньку под названием Санкт-Никогдабург, ведь так? К слову, мои брат с сестрой жили в деревне, а я кричал, что "Деревня — подставьте название - мне опротивела. Весь мир мне опротивел". Идея была не нова, и вот я, лощёный городской сноб, стоя на цыпочках за забором, подглядывал за простым бытом своих родственников. Брат мой всегда был рабом — сначала родителей, потом времени, потом своих страстей, и профессию он выбрал себе рабскую — рабочий на стройке. А хитрая лисица-сестрица подсчитывала денежки в универмаге, попутно одаривая золотой улыбкой посетителей. Я смотрел и недоумевал, как можно жить и существовать в таком ограниченном пространстве, где набор дом-школа-магазин-кладбище расположен на клочке площадью в один квадратный километр. И почему кто-то выбирает такую жизнь, а кто-то отправляется в бесконечную долгую прогулку.

Он вышел из квартиры и закрыл дверь ключом. Два оборота на одной двери, два – на другой. Привычно сосчитала, стоя перед дверью. Потом метнулась к одному окну, выпустила его взглядом из подъезда. Дальше – проводила взглядом до остановки уже из другого окна. И так и замерла на подоконнике. Некоторое время сидела, чувствуя тепло от батареи, и смотрела, как падают необычно огромные снежинки.
Каждый раз, когда она остаётся дома одна, возникает ощущение постепенно проникающей в неё пустоты. Капля по капле, тонкими ручейками. И вот это ощущение накрывает с головой. Даже если накануне она слишком устала от людей, то радуется их отсутствию лишь поначалу. А потом всё равно приходит пустота. Немного отвлекают от ощущения безысходности и пустоты её личной чёрной дыры вынужденного одиночества фильмы, сериалы и, конечно же, книги.
Визуального сегодня не хочется. Впрочем, она всегда предпочитала самостоятельную визуализацию читаемой книги предложенному режиссерскому готовому видеоряду фильма или сериала. Окидывает взглядом стеллажи в одной комнате - здесь уже всё прочитано, увы и ах. Переходит в другую комнату. Пока изучает содержимое книжных полок здесь, выпивает воды. Стала пить много жидкости - видимо, работа отопительных систем в квартире даёт о себе знать. Что ж, похоже, придётся возвращаться к электронной книге - в бумажной библиотеке ничего нового (а могли бы и побаловать себя немного, пора уже), а старое уже давным-давно освоено.
Интересно, что у него в читалке? По понятным причинам, она никогда не скачивала электронные книги самостоятельно. Разве что те, которые однозначно успеет прочесть за время его отсутствия и удалить с девайса, чтобы не оставить никаких следов. “Тетралогия” Петера Хандке… любопытно. И она с головой ушла в чтение.

Когда я прочла последнюю строчку, на часах было уже 17:30. Что ж, есть время немного обдумать и переварить прочитанное. Конечно, я люблю странные тексты, но странность и необычность этого, по-моему, зашкаливает. И ощущение (точнее, даже послевкусие) от прочтения какое-то странное. Никогда не испытывала недостатка в словах, пытаясь выразить свои мысли и чувства, а сейчас совершенно не знаю, что и думать… Анализировать? Надо ли? Наверное, просто попытаться собрать ощущения в кучу. Только сделать это будет не так-то просто.
Четыре небольшие части. Четыре разных истории. Четыре истории поиска себя. Четыре истории возвращения домой - вот и вся связь между ними. Четыре разных ассоциации и одно общее ощущение. Четыре стороны света и одно общее направление. И ужасно тягучий, как ирисовая тянучка, язык повествования. Первая часть - медитация, Север; вторая - картинная галерея, Восток; третья - дневник взросления, Запад; четвёртая - театр абсурда, Юг. Все деления - условные, все направления - очень абстрактные.
Не могу не выделить самые понравившиеся части - первую и третью. Почему? Первую - за атмосферу и настроения, за особые отношения с природой, животными и окружающим миром. Третью - за психологизм, за отточенные, четко очерченные описания взросления и ребёнка, и самого взрослого. Обе эти части - очень человеческие, в отличие от второй и четвёртой, где на первый план выходит искусство в разных его проявлениях (живопись и текст). Для того, чтобы проникнуться второй частью и понять её, надо представлять себе все полотна, о которых пишет Хандке. Без визуального ряда чтению - грош цена. Четвёртая же часть напомнила пьесы Ионеско и Беккета - хорошо, но, на мой взгляд, не слишком качественная претензия на “илитность”.
В целом, книга из той же серии, что арт-хаусные фильмы: многие говорят, что они любят арт-хаус, но большинство “любителей” на самом деле ни черта не понимают, что хотел сказать автор (кажется, автор и сам не всегда до конца это осознаёт), а делают вид, что любят, потому что эта любовь выделяет их в отдельную касту “любителей кино не для всех”. С “Тетралогией” - абсолютно то же самое.
Надо ли ещё что-то говорить? Думаю, что не стоит. Пытаться осмыслить прочитанное сегодня - всё равно, что пытаться давать оценку “Небу над Берлином”. Что бы я ни сказала - всё равно самые главные и самые глубокие мысли останутся невысказанными. А сказанное - только поверхностное и шелуха. Однако, на завтра было бы неплохо выбрать что-то попроще. Возможно, даже посмотреть сериал - кажется, он только что досмотрел “Young pope” и остался доволен...
Кажется, знакомые шаги по лестнице - лифт в доме не работает уже вторую неделю. Быстрый взгляд на часы на прикроватной тумбочке - совсем ушла в свои мысли, не заметила, что уже седьмой час. Так… Где и как встретить его сегодня? Пожалуй, к двери не пойду - подожду, лёжа на кровати…

Когда он зашёл в дом, принеся с улицы морозный аромат, кошка лениво спрыгнула с кровати на пол и медленно, будто бы крадучись, вышла ему навстречу. Он один раз провёл ладонью вдоль её позвоночника, от головы до основания хвоста - кошка приветливо прогнулась, потягиваясь ото сна.

• Привет! Соскучилась, девочка? - задал он обычный дежурный вопрос.
• Мяу! - ответила кошка протяжно. И дальше - ещё несколько “мявов” разной продолжительности.
• Ну что мяу? Хоть бы раз по-человечески ответила…

Без предисловий и введений сразу начнём наш скучный разбор.

Сюжет. А есть ли он вообще? Ведь каждая часть учения выглядит как отдельное произведение. И зачем надо было объединять всё в одно? Непосредственное "учение горы" идёт только во втором произведении, остальные же так, для массовки. Никогда не понимала, как можно называть сборник рассказов/повестей/романов/стихов одним произведением, а внутри собрать около десяти разных произведений. Зато название есть, ага, правильно. Но что же тут? Ничего. Просто думы так называемого "Холдена", который пытается добраться домой, учиться, впасть в детство и ходить по деревням. И это можно назвать романом? Но простите, а как же тогда, ну хотя бы, например, "Американская трагедия" Теодора Драйзера, или "Большие надежды" Чарльза Диккенса.

Дальше тоже не очень интересно...

Ну и как я иногда делаю, обратимся к Википедии, которая говорит, что роман

Согласна, что тут имеются и переживания, и страсти, и противоречия, и т.д. Но вот всё равно как-то не вяжется эти четыре маленьких "шедевра" в романы. И тут ещё находятся эти слова

Короче, голосую за то, чтобы переприсвоить этим произведениям статус "повести". У меня всё.

Язык на самом деле самый простой тут, но для меня это было адовое мучение читать эти страницы, где присутствует достаточно престранных слов/словосочетаний/предложений, которые сложно воспринимаются уже в конце дня/месяца/года/забега. Если рассматривать отдельные слова, то всё не так плохо, но если брать целые предложения с, вроде как, незаурядными словами, но в такой необычной комбинации, то тут без философских домыслов ну никак не обойтись.

Но вот учения тут и не было. Нет, не найдёте вы его (по крайней мере, я не нашла, что, возможно, доказывает моё невежество). Медленная дорога, одиночество, разговоры про единение с землёй; гора, снова дорога, восхищение, немного истории; рождение, детство, опять дорога, родитель, немного егоизма, немного самостоятельности; в который раз дорога, деревеньки, междоусобицы, родитель, предсказание. Вот так всё можно описать. Видно, что автору нравится дорога, медленное такое, неторопливое продвижение, разжеванный выбор пути и прочее, прочее.

В качестве вывода хотелось бы охарактеризовать эту книгу одним сложным словом из последнего произведения (ну не могу я это назвать романом):

Никогда еще не доводилось мне читать настолько интровертную книгу. Все повествование прочувствовано и переработано отделами центральной нервной системы автора и только после этого закодировано, переведено в буквенные символы и отпущено на бумагу в свободное плавание. Возможно поэтому, центр мозга, получающий и обрабатывающий первичную входящую в него информацию, заставлял меня перечитывать абзацы снова и снова, не понимая и не принимая ее, в то время как на уровне эмоций я уже все получила.
Так ли важна форма, в которой ты получаешь источник эмоций. От картины вполне может исходить словесная эмоция, или текст произведения преобразовываться в сознании в картинку. А ведь часто красота природы, визуальный образ у нас ассоциируется с запахом, а слова легко могут иметь цвет.
Тетралогия состоит из четырех отдельных историй.
Но не могу, не хочу воспринимать их в отдельности друг от друга. И поэтому снова и снова перечитываю в поиске. Первая моя находка была в схожести периода действия. И я даже не про страны и послевоенное время. Во всех книгах герои находятся на разломе времени до/после. Описатель ландшафтов, который возвращается с севера, писатель, который, наконец, нашел тему для своего творения, отец, познавший жизнь до и после рождения ребенка, человек, вернувшийся на родину в деревню. Все они делят на то что было до и то что стало теперь. В каждой истории описывается именно этот процесс внешнего и внутреннего изменения. А еще каждый находится в определенном социальном статусе – он чужак. Он еще не писатель, он чужд этому и еще ищет, он чужой в этой северной деревне и чужой дома, он живет с ребенком в чужой стране и сам ребенок до определенного времени воспринимается как нечто чуждое, он, который возвращается домой, но уже чужой для своих родных. Он, кто-то, тот, любой, взрослый, ребенок – столько обезличенного и столько личного во всем этом. Ведь этим кто-то и им может стать любой из нас. Тема чужака и тема одиночества центральна для всех частей тетралогии. Одиночество истинное, связанное с отсутствием других, одиночество в семье, одиночество в толпе людей, одиночество вернувшись домой найти своих родных чужими. Возможно поэтому герой всех историй направлен «в себя» и окружающий мир воспринимается сквозь призму внутреннего созерцания.
Тетралогия состоит из четырех отдельных историй.
Но несмотря на все это

И, повторяя текст несколько, раз создается иллюзия, что ты начинаешь нащупывать эту связь, эту ниточку, которая поможет распутать весь клубок. Вначале это происходит на интуитивном уровне, неосознанно понимаешь, что сюжеты неразрывно связаны и повторяются даже не в словах, а в эмоциях и общей истории, словно уже ранее очерченный и прорисованный ландшафт предстает перед иным углом.
Потому что мне было известно...

Да, ландшафт и точки координат, которые подсказками автор разбросал по всем частям книги – деревня с братом и сестрой, детство, писательство, роман. В каждой из книг есть точки, соединяющие все в общую картину, общий ландшафт.
Я не права, у меня очень мало доказательств, но я утверждаю, что эти истории – истории двух – автор и персонаж. Причем иногда они меняются местами, меняется местность, имена, но координаты остаются, как отпечатки пальцев. Все книги тетралогии бесконечно биографичны. Разве можно найти разрыв между автором, созерцающим картины Сезанна и нашедшим свою тему (красота форм и ландшафтов?), (начало?) от истории детства и отцовства (кризис изменений?) , а может это о завершении творческого пути и незавершенности творческой мысли (возвращение?). Цепочка творение-начало-перелом-возвращение. И неужели это не об одном человеке?

Чьи это слова? (Зоргера, рисователя ландшафтов, или отца, который пытается через детство ребенка вспомнить и воспроизвести себя, а, может быть, автора). А Грегор, вернувшийся домой в деревню, не конец ли это истории об отце, писателе. Или это продолжение романа о Зоргере? Нет?

или рассуждения Зоргера об ответственности за сестру и брата… А кто это сказал?
Эта книга похожа на ускользающую субстанцию, из которой пытаешься создать четкие контуры и формы впечатления, а они вопреки всему продолжают быть размытыми и не поддаются упорядочиванию и переводу эмоций в буквенные символы. И пытаясь привести все к единому целому и найти взаимосвязь, создается впечатление, что пытаешься что-то большое и нематериальное поместить в четко очерченные формы. Это то же самое что спрятать радость в спичечный коробок и положить в карман.
Неблагодарное и довольно сложное дело переписать на чистовик миллион мыслей и эмоций, которые возникали и ускользали во время чтения. Причем если при первом прочтении самое сильное впечатление было от третьей книги - детство, то второй раз Медленное возвращение домой убило наповал, я нашла в ней все чувства и эмоции, которые я прочитала в последующих частях, словно вся жизнь, описанная со второй по четвертую книгу вылилась в историю о Зоргере. Книга сильнейшая, очень много дает о чем подумать и что самое интересное, хочется перечитать еще раз для создания еще более очерченной формы, но возможно это невозможно.

Мое знакомство с Петером Хандке, австрийским писателем и драматургом, состоялось в сентябре 2015 года благодаря небольшой повести "Нет желаний - нет счастья". Повесть произвела на меня благоприятнейшее впечатление, поэтому, когда судьба вновь свела меня с этим автором, я несказанно обрадовалась. Второе попадание, и у меня есть еще один любимый автор!.. Увы.

По идее, произведения, входящие в цикл с названием "Тетралогия", должны быть как-то между собой связаны, либо сквозными персонажами, либо общим замыслом. Но книги "Медленное возвращение домой", "Учение горы Сен-Виктуар", "Детская история" и "По деревням" имеют настолько мало общего, насколько это возможно. Объединяет их лишь создатель и, да простят мне банальность, язык. Я свято верю, что язык определяет мышление, а национальное мышление не может не влиять на национальную литературу. Например, интимно-загадочное французское произношение ведет к определенной степени фривольности в книгах, английская логичная система из 12 времен (здесь должен был быть смайлик) отражается в стройных сюжетах англоязычных авторов, а все эти русские "ж", "ш", "щ", "ч" неизменно приводят к самокопанию и желанию спасти мир. Немецкая грамматическая система отличается для меня двумя основными характеристиками: упорядоченностью, ведь у каждого слова в предложении свое место и изменить его нельзя, и громоздкостью. Все эти неизменяемые формы глаголов, отделяемые приставки и типы склонения имен прилагательных безусловно не могут не оставить своего следа в образе мыслей человека, для которого немецкий язык является родным. Поверьте, как только вы начнете читать "Тетралогию", сомнений в языковой принадлежности автора у вас не останется, хотя действия произведений, как правило, разворачиваются где-то за рубежом, в США или Франции.

Так что же такого немецкого в "Тетралогии" Петера Хандке?.

Если эта цитата вас не убедила, то можете прочитать всю книгу целиком. Поверьте, философствований там будет предостаточно.

Третьим пунктом идет зацикленность на работе. На самом деле, это нормально быть увлеченным своей профессиональной деятельностью. Ненормально нашпиговывать ею литературное произведение. Впервые я столкнулась с этим приемом у Гюнтера Грасса в его романе "Под местным наркозом". Мне не понравилось. У Хандке мне тоже не понравилось. Ни геодезические изыскания Зоргера, ни описания быта строителей не были мне интересны. В данном контексте выделяется вторая часть, "Учение горы Сен-Виктуар", повествующая о поисках художником и писателем вдохновения. Как-то это ближе моему гуманитарному складу ума. Интересен тот факт, что безымянный герой "Детской истории" оставляет трудовую деятельность ради воспитания своего ребенка, а Зоргер наоборот не общается со своей семьей, равно как и Грегор, протагонист четвертой части. Видимо, цельность немецкого характера не позволяет распыляться и делать два дела одинаково хорошо. Упоминание о ребенке плавно подводит нас к пункту четвертому.

В самом начале "Детской истории" мы узнаем, что у главного героя родилась дочь. Пожалуй, это первый и последний раз, когда упоминается пол этого ребенка. В русском языке слово "ребенок" мужского рода, поэтому в переведенном тексте постоянно возникают словосочетания типа "ребенок сказал", "ребенок был", "ребенок задумался", и соответствует ребенку местоимение "он". В немецком языке "das Kind" относится к среднему роду, соотносится с местоимением "es" - "оно". В обоих текстах приходится напоминать себе, что речь идет о девочке (хоть в немецком "девочка" тоже среднего рода, "das Mädchen"), для автора ее пол, видимо, не важен. Хандке здесь вообще свойственна какая-то пренебрежительная манера в отношении женщин. Зачастую они не удостаиваются даже имен. Индианка у Зоргера, жена и ребенок в третьей части... Только в финальном произведении женщины получают имена, но опять-таки не все, Старая Женщина подобной чести не удостаивается. Как тут не вспомнить девиз "Kinder, Küche, Kirche"?

Я вот тут все время говорю "немецкий", а ведь Хандке - австрийский писатель, так какое же отношение все вышесказанное имеет к его творчеству? Имеет, и непосредственное. Напоминать о том, что немецкий язык является официальным языком Австрии, я думаю, не надо, а вот вспомнить, что Австрия была добровольным союзником Германии во время Второй мировой, необходимо. Тем более, что чувство вины за нацистские преступления красной нитью проходит через "Тетралогию". Зоргер

говорит ребенок своему отцу. Что это, как не ощущение своей вины или, по крайней мере, ее осознание? И это доказательство пятое.

В-шестых, (интересно, есть такое слово?) проблеме языковой среды сам Хандке уделяет очень много внимания. Его герои всегда "не дома", они всегда находятся далеко от своей страны и своего народа, далеко от своего языка. Зоргер работает на Аляске, писатель во второй части любуется красотами Прованса, отец с ребенком живут за границей, и даже если мы не знаем, где жил Грегор долгие годы, он все равно возвращается "оттуда" "сюда", из мира чужого в мир немецкоязычный, где живут люди, которые могут быть бесконечно далекими ему в духовном плане, но которые говорят на его родном языке.

Вот он, главный конфликт героев "Тетралогии": они бегут прочь из родных мест в поисках лучшего мира, мира солнца, ясного неба, форм и цветов, которых нет на Родине, но затем возвращаются, потому что в других местах ощущают себя рыбами, вытащенными из воды. Пусть вода мутная и затхлая, а воздух свеж и прозрачен, но их стихия - вода, и иначе они жить не могут. И все же финальный монолог Новы дает некую надежду на лучшее, некий метафизический толчок в спины ее земляков и сограждан. Нова предлагает строить светлое будущее у себя дома, а не искать его за тридевять земель. Она хочет сделать воду чистой и прозрачной, а не пытаться научиться дышать воздухом.

К сожалению, мы с Хандке дышим по-разному.

Зогер - исследователь ланшафта, он для него и научный интерес и религия. Контуры, линии и неровности помогают ему бороться с "Великой Бесформеностью, с её опасными капризами и настроениями". Он - образцово-показательный профессионал (так он ъво всяком случае себя назвал), который однако пока что ничего полезного не сделал.

«Вера Зоргера была ни на что не направлена; просто благодаря ей он мог, когда это ему удавалось, превращаться в часть «своего предмета» (дырчатого камня, а иногда и башмака на столе, какой-то ниточки на микроскопе), и она же наделяла его, часто такого подавленного, только теперь ощутившего себя настоящим исследователем, чувством юмора, и тогда, погрузившись в состояние тихой вибрации, он принимался просто более пристально рассматривать свой мир.»

Львиная доля повествования это описание пейзажей и в частности земного покрова. Перевод - мастерский, здесь без нареканий, и на него общее впечатление не спишешь.

«Я хочу успеха и приключений, я хочу научить ландшафт разумно мыслить, а небо – скорбеть. Понимаешь?»

Если вы понимаете – то читайте. Если нет – лучше не стоит.
Книга определённо кинематографична и в ней есть приятная медитативность, но ощущение внутренней пустоты после прочтения никуда не деть. Как будто вошел в туман ища там что-то и ничего не нашел. Разочаровалась к середине. Дочитала из уважения к автору. Уж больно люблю фильмы по его сценариям.

Убаюкивающая книга. Скрипучая корабельная ель, которая была бы восхитительна в своей естественной неповторимости, если бы не одна деталь - целый лес таких же. Вообще эта книга регулярно уводила мои мысли в сторону бескрайних лесов. То ассоциативным рядом, то количеством потраченной на ее изготовление древесины.

В целом ДП этого года уже не первый раз подкидываем мне такие вот "никакие" книги - самую мерзопакостную из всех видов книг. Можно у пеной у рта хаять откровенную гадость, можно петь дифирамбы литературному Олимпу, а Хандке... Хандке можно читать. Но оценить его как что-то стОящее или, наоборот, бессмысленное совершенно не получается. Есть человек, есть несколько сторон его жизни. И все эти стороны жизни показаны довольно неплохо. Быт, перетертый в мелкую пыль с рождением ребенка читается как "рассказ обычный, одна штука". Боевое и, по идее, вдохновляющее шатание по деревням, не принесшее свободы или хоть умиротворения. Какое-то все из себя промежуточное учение "с горы", невнятное и глубокомысленное, хотя и очень красивое...

У меня возникло подозрение, что тетралогией автор назвал свое творение как раз для того, чтоб объединить по природе своей совершенно разное. Разные стороны жизни, разный стиль, разная форма. В этой разности, такой явной, я вижу единственное, что объединяет все части - они ничем не похожи!

Всю дорогу герои не выпускают лопаты из рук и копают себя и мир, в поисках великого смысла. Но как-то вот не поворачивается язык назвать это красной нитью книги. Ну нет, нет в их мыслях-домыслах какой-то заглавной темы. Лишь много природы и очень много размышлений от неуместных людей. Вот, только что возникла мысль - неуместный человек, это о герое! Точно. Забудьте, что речь о разных людях! Неуместность, вот что важно! Даже познание себя, через собственного ребенка - все, абсолютно все сводится к неуместности людей в их собственной жизни. И пройдя весь путь, завершив цикл, единственное что чувствую я сама - только неуместность себя в этой книге.