Рецензия на книгу

• 

  Felosial26 ноября 2016 г.

  Воздушное пирожное Soplen

  Зимой я вышел на восточный берег, который, к слову, вёл к моему дому, а до родного пристанища где-то там в Европе были тысячи миль, и, даже не сняв одежды и не скинув шерстяное пальто, раскинул руки и, взлетев белым вороном, плавно вошёл в воду, несказанно холодную, но тем не менее освежающую ум и помыслы, а потом, перевернувшись в свою любимую позицию — на спину, поплыл, взмахивая руками-лопастями мельницы, иногда выгибая спину как та кошка, которая делила с нами кров, плыл вдоль берега и одинокой поросли, скрывающей облезлую породу, покрытую зимним налётом, плыл, изо всех сил работая руками, чтобы скорее согреться в этой ледяной воде, а пальто моё пузырилось и вздымалось при каждом взмахе руки, вода затекла в его карманы, намочила мою старую льняную рубашку, намертво приклеив её к закоченевшему телу, и чтобы отвлечься от обжигающего кожу холода, я вгляделся в холодное синее небо — там шёл напролом через айсберги облаков самолёт, летел вместе со временем, оставляя за собой воздушную секундную стрелку, но секунды догоняли и стирали её, всё это двигалось, увлекаемое безвременно-бессознательным потоком, превратившись в сознательное вечное течение, но когда я через мгновение снова взглянул туда, облака напомнили мне деревянную маску с перьями, и чтобы прогнать наваждение, я стал думать обо всех тех, кто пригвождал меня своим чувством бытового к земле и возвращал в царство людей: Лауффера, чернявую индианку, соседскую семью-идиллию, друга — погибшего альпиниста, у отеля встреченного случайного прохожего и, наконец, дочь, но не сумев вспомнить её лица, я попытался поднять голову, с досадой отмечая, что очень мало продвинулся в своём заплыве, и что получается слишком медленное возвращение домой.

  Летом всегда спится спокойнее, однако не в тот день. Снилось мне, что кто-то записал на камеру несколько тысячелетий земного существования, и я стал невольным зрителем всего этого бега веков. За несколько секунд на экране маленькой камеры города и сёла превратились в придорожную пыль, моря и океаны в лужи, а горы, словно ластики на концах карандашей, истёрлись в мелкую крошку. "Дело плохо. Нужно спешить, чтобы хоть что-нибудь ещё увидеть. Всё исчезает", — подумал я и проснулся. У меня появилась цель. В тот день я твёрдо решил, что, прихватив это учение с собой, я должен взойти на близлежащую гору. Я не был тщеславен и не замахнулся на Пик-де-Муш, наивысшую точку гряды Сент-Виктуара, а выбрал невысокую горку, с которой открывался прекрасный вид. Да, я выбрал правильный сезон, и те контрастные оранжевый и зелёный с полотен Сезанна, дополненные перламутровой дымкой, так и просились на холст, неудивительно. Я взглянул на небо — там спешно проплывали ватные облака, одно из них было похоже на оскалившуюся собаку. Наконец я был на месте — вид был действительно потрясающим, я стоял и впитывал в себя каждый кустик, каждый камушек, чтобы их образы навсегда отпечатались где-то во внутренней летописи глаза. Через несколько часов меня потянуло назад к людям, в город, и чувство было, как будто бы прошёл дождь и прибил искрящиеся на солнце пылинки к земле.

  Осенью ребёнок пошёл в школу. В этот день я впервые почувствовал себя отцом, хотя мы уже пережили несколько переездов и несколько переходов в разные школы, но осознание чего-то такого (чувства ответственности?) возникло только сейчас. Я словно бы остранился, забрался на книжный шкаф и посмотрел оттуда на себя со стороны. Вот он, мужчина средних лет, протягивающий ребёнку румяное краснобокое яблоко. Ребёнок протягивает руку и улыбается, обнажая зубы с двумя лакунами спереди сверху. Ребёнок, ребёнок, das Kind, если верить немцам, то у ребёнка нет души, поэтому ребёнок не может остраниться и воспринимает всё всерьёз. Ведь что такое остранение как не отделение души от бренного тела? Вы когда-нибудь слышали, чтобы ребёнка называли бездушным? А может, врут всё немцы, душа есть, но она в плену, сидит в маленьком тельце до поры до времени, но потом наступает тот момент, когда душа покидает тело и летит позади, словно воздушный шар на ниточке, и этот момент означает конец детской истории и начало истории конца.

  Весной, когда дорогами завладевает распутица, я решил пройтись по деревням. Ведь все знают, что есть на свете Париж или Канберра, но мало кто знает деревеньку под названием Санкт-Никогдабург, ведь так? К слову, мои брат с сестрой жили в деревне, а я кричал, что "Деревня — подставьте название - мне опротивела. Весь мир мне опротивел". Идея была не нова, и вот я, лощёный городской сноб, стоя на цыпочках за забором, подглядывал за простым бытом своих родственников. Брат мой всегда был рабом — сначала родителей, потом времени, потом своих страстей, и профессию он выбрал себе рабскую — рабочий на стройке. А хитрая лисица-сестрица подсчитывала денежки в универмаге, попутно одаривая золотой улыбкой посетителей. Я смотрел и недоумевал, как можно жить и существовать в таком ограниченном пространстве, где набор дом-школа-магазин-кладбище расположен на клочке площадью в один квадратный километр. И почему кто-то выбирает такую жизнь, а кто-то отправляется в бесконечную долгую прогулку.

  16

  207