Herztier

Не могу назвать это немецкой депрессухой, скорее уж румынской. По месту рождения Герты Мюллер, так сказать. Книга напомнила мне артхаусное румынское кино «4 месяца, 3 недели и 2 дня», тоже с девушками из провинции, приехавшими учиться в город, проживающими в общежитии в период правления Чаушеску. Одна из девушек решается сделать нелегальный аборт черт пойми у кого, подруга решает ей помочь. Я болтала с румынской соседкой, и ее немного смущает, что именно этот фильм ассоциируется с ее родиной, поэтому она посоветовала мне старую детскую сказку про веселую девочку-сиротку (Veronica, 1972 или 1973). Там была чудесная песня «Вероника, Вероника...», которую я пою всякий раз, читая эту книгу, чтобы совсем уж не погружаться в безнадегу. Румыны, вам же не обязательно постоянно убиваться?

Книга атмосферная, но мне не по душе слог Мюллер. Я не люблю излишне надрывные текста, где автор хочет, чтобы ты прорыдался с первой страницы и потом уже не останавливался. Да, диктатура, да, Чаушеску, чтоб ему пусто было, это все понятно. Но нахера? Герта Мюллер написала несколько страниц, потом наверняка пошла и выпила вкусного чаю, съела кусочек немецкого кюхе, пошла на улицу погулять под солнышком или дождичком (какую-то погоду она же должна любить, верно?). Я имею в виду, что даже в самые темные времена бывают светлые дни, и я не поверю, что у Герты не было в Румынии ни одного счастливого дня, но в ее литературе такого нет. Я не понимаю, для чего нужны страдания ради страданий. Я люблю страдания, но не тогда, когда они - самоцель. И сопереживать вечно страдающим рано или поздно просто устаешь.

Пойте песни, не умирайте!

Есть литература для читателей, есть литература для литературы. Литература для читателей бывает самой разной: откровенной попсой, продуктом успешного пиара, незатейливой прозой, которая вылетает из головы так же легко, как туда влетает, качественным продуктом, просто хорошей литературой. Речь здесь не о качестве, а о том, что большому количеству читателей она близка, что её хочется читать. Литература для литературы сложна. Сложна по структуре, по мысли, по ощущениям и особенно по словесному ряду. Конечно, и её можно раскрутить при помощи успешного пиара. Раскрутили же хоть как-то Айрис Мёрдок, которую долгие годы разве что студенты филфака и жалкая кучка примкнувших интеллектуалов читала. Я, кстати, не знаю, хорошо ли, что раскрутили. Потому что иногда сталкиваешься с такими оценками, что хочется в сердцах воскликнуть: "Зачем, зачем эта милая женщина стала читать интеллектуальную литературу? Зачем она мучилась, а теперь ругается? Есть много подходящих писательниц Рубина/Токарева/Щербакова, к чему читать Айрис и мерить той же мерой? Интеллектуальная литература требует подготовки. Любви к слову. Желания разобраться и времени, чтобы разобраться. Знания контекста. Это вовсе не значит, что интеллектуальная литература лучше - она тоже бывает посовой и низкопробной. Просто она другая и другого требует от читателя. Я уверена, что Мюллер не раскрутят, будь она хоть трижды Нобелевская лауреатка. Уж больно сложна проза. Причудливы образы. Сбивчив ход мысли. И сюжета никакого нет, есть скачки сюжета: жизнь в общежитии, работа на заводе. Картинки знакомые тем, кто застал советскую власть. У нас было похоже. Ностальгии не вызывает. У меня точно не вызвало. Страх, страх, страх, бедность, страх, бедность, полное отсутствие перспективы, скупые радости юности, ужас, ужас, ужас...

Закончил невероятно болезненный, но вместе с тем волнующе поэтический текст Герты Мюллер «Сердце-зверь», который несомненно попадёт в мой топ этого года. Для меня большим предвестником такого успеха этой работы стало желание взяться за карандаш и хорошенько подчеркнуть развёрнутые пассажи невиданной красоты и ёмкие хлёсткие метафоры, к которым однажды несомненно захочу вернуться (книга торжественно остаётся у меня на антресолях).
События «Сердце-зверь» рассказаны от лица взрослеющей девушки из числа румынских немцев, сначала студентки университета, а после и работницы завода, куда она попадает по распределению. В Румынии конца 70-х в разгаре знаменитый кровавый режим Чаушеску, люди запуганы настолько, что даже самые миролюбивые из них готовы на донос, предательство и участие в общественных расправах над инакомыслием ради выживания и пропитания. В своём magnum opus писательница помимо безусловной доли художественного вымысла смело описывает и собственный опыт жизни в застенках такого диктаторского режима, возможно, поэтому текст порой кажется психопатически точным и дочиста лишённым оптимизма.