Хранительница книг из Аушвица

Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что коммунизм — это очень красивая тропа, ведущая к пропасти.

На улицах Праги не успели остыть следы сапог нацистов, когда появились советские сапоги, топча все подряд.

Она тоже улыбается ему, хотя и сама не знает почему. Это нить. Та нить, что связывает некоторых людей. Которая потом превращается в клубок.

Война меняет все. Мир — тоже.

То что она вновь держит в руках книги, означает, что жизнь начинает входить в свое обычное русло, что кусочки пазла, который кто-то растоптал сапогом, понемногу начинают становиться на свое место.

Но в госпиталях война упорно не желает сдавать позиции. Подписание мирного договора не помогает отрастить калекам ампутированные конечности, не снимает боли раненых, не искореняет тиф, не вытаскивает из агонии умирающих и не возвращает с того света тех, кто уже ушел. Мир не залечивает все, по крайней мере, не так быстро.

На этот раз речь идет о прощании с большим основанием надеяться на встречу.

О прощании, при котором слова «До скорого!» наконец-то обретают смысл.

— Война кончилась.

Апатия — худший из всех возможных симптомов.

Да, они только что избежали смерти. Но выжить — это слишком небольшое утешение, когда столько невинных душ остаются здесь, чтобы погибнуть.

нужно быть очень храбрым, чтобы, ко­гда страшно, все равно двигаться вперед.

по-настоящему храбрыми бывают только те, кто боится.

годами ведутся разговоры о скором конце войны, которая на поверку длится гораздо дольше, чем многие жизни.

Много говорится о тифе, холере, туберкулезе и пневмонии, но гораздо меньше слышно об эпидемии отчаяния, которая выкашивает лагерь.

Страх…

Вдруг она начинает думать о страхе как о ржавчине, которой подвержено все, даже самые железные убеждения. Он разъедает все, все ниспровергает.

Страх присущ человеку.

Потребность в побеге превращается в горячий императив, как внезапно возникший зуд, который все сильнее и сильнее, и ты уже не можешь не расчесывать это место, даже если твоя кожа изодрана в кровь.

Легко вести себя достойно, пока перед тобой не ставят открытую баночку крыжовникового варенья и не кладут кусок хлеба, на который это варенье можно намазать.

Ты — то, о чем ты мечтаешь

Как можно ощущать физическую тяжесть того, чего уже нет? Как может давить пустота?

Но она давит.