Хранительница книг из Аушвица

— «Мерзавец» - это не ругательство, это правда. Он вызывает.. отвращение! Разве что-то может быть правдой и в то же время ругательством?

Смерть в Берген-Бельзене столь же естественна, как навозная муха в конюшне

... если человек, как бы он себя ни чувствовал, всегда говорит, что чувствует себя хорошо, как же можно выяснить, что происходит на самом деле, когда ему хорошо, а когда – плохо?

Ну а как можно не восхищаться человеком, который научил тебя быть храброй?!

Удачу иногда приходится хватать за шкирку.

Смотри, вот люди вокруг нас… Кто они? Сионисты? Антисионисты? Атеисты? Коммунисты? – Глубокий вздох на мгновение сметает все слова. – А какая разница? Если присмотришься, то увидишь только людей и больше ничего. Слабых, легко развращаемых людей. Способных на самое плохое и на самое хорошее.

Сказкам не следует прекращаться: тогда не иссякнет воображение, и дети продолжат мечтать.

Ты все правильно сделала. Когда собака злобно лает на чужака или даже кусает, то делает это не из ненависти, а из-за страха. Если ты когда-нибудь окажешься перед таким злобным псом, ты не должна ни убегать, ни кричать, иначе только напугаешь его еще больше, и он тебя покусает. Ты должна оставаться невозмутимой и разговаривать с ним очень спокойно, чтобы он перестал бояться. Они напуганы, Алиса, они ярятся из-за того, что с нами делают.

Стремление выжить провоцирует у заключенных в концлагере такую моральную деградацию, что многие узники обращают свои страхи и боль в катапульту злобной ярости. Им кажется, что нападение на другого восстанавливает справедливость и облегчает их собственное страдание.

Никто ни о ком ничего не знает.

Словно задались целью лишить их детства.
Губы Диты тронула легкая улыбка… У них не получилось.

Многие шепчут молитвы. Дита складывает ладони лодочкой и пытается поймать хоть что-то из падающего с небес дождя человеческих душ, не сдерживая слез, которые оставляют на покрытых пеплом щеках белые бороздки.

Послушай меня, внимательно послушай, Эдита: те, кто ушел, уже не страдают.

На мятом листочке она рисует внутренность барака: архипелаги табуреток, кирпичный дымоход, протянувшийся каменной стрелой вдоль всего барака, и две скамейки: одна для нее, другая — для ее книг. Весь ее мир.

Мгновение назад Руди мечтал о свободе; теперь же единственное, чего он желает, – так это быстрой смерти.

При всем уважении к вам, пан Хирш, но мне уже четырнадцать. Неужели вы действительно полагаете, что меня, каждый день наблюдающую за тем, как кастрюля с нашим завтраком встречается по дороге к бараку с повозкой, груженной трупами, что меня, после ежедневного же созерцания нескольких десятков людей, входящих в газовые камеры в дальнем конце лагеря, что после всего этого меня может чрезмерно впечатлить хоть что-нибудь, изображенное в романе?

Он увидел, что Эдита вложит в хранение книг и заботу о них себя целиком — без остатка. В ней явно была та самая связь, которая соединяет порой человека и книгу. Вид сообщничества, который ему самому, слишком активному, чтобы затеряться среди стройных линий печатного текста на книжных страницах, был несвойственен.

Всего несколько проведенных в Аушвице дней делают из новичка старожила лагеря. А еще они могут враз состарить юношу или превратить здоровяка в доходягу.