Pale Fire

При всей моей любви к творчеству Набокова, при всём уважении к тем, кто признаёт эту книгу шедевром, я честно хочу заявить — это невозможно читать.
Мне безумно импонирует композиция этой книги: выдуманный поэт сочиняет несуществующую поэму, а выдуманный "критик" пишет несуществующие комментарии к ней. Есть и предисловие, и сама поэма приводится — Набоков продумывает всё до мелочей, в этом я отдаю ему должное. Впрочем, я прочитала уже несколько его произведений, поэтому смело могу сказать, что тут удивляться нечему — писатель всегда был внимателен к тем деталям, которые образуют двойное, тройное дно тем мыслям, которые он транслирует в своих текстах.
Таким образом, если взять человека в вакууме и подсунуть ему эту книгу под нос без каких-либо предисловий, он даже может не заметить подвоха в том, что Шейд и Кинбот — всего лишь персонажи, и что поэма тоже не существует как отдельная единица литературы, а не как часть книги "Бледный Огонь". В этом и состоит мой восторг по отношению к данному произведению: как человеку, который является активным членом фанатского сообщества парочки не сильно известных японских комиксов (не будем вдаваться в подробности), мне всегда было безумно интересно погрузиться в аналитику произведения как бы со стороны — не анализировать самой, а посмотреть, как выглядит поклонник творчества, погружённый в него слишком сильно, и на какие безумные догадки и определения он готов пойти в своих анализах. И вроде бы "Бледный Огонь" был готов дать мне всё это, но...
Наверное, я не доросла до него. Не дозрела? Не получила достаточно читательского опыта? Не знаю, что из этого правильно. Но на самом деле мне претит любое определение со значением "НЕ" в данном случае. По отношению к литературе (как и ко многому вообще) мой подход максимально демократичен: тебе либо нравится книга, либо — нет. Если для того чтобы она понравилась, её надо разбирать по кусочкам и читать гору критики, чтобы понять великий интеллектуальный замысел, то это уже какая-то подмена понятий. В своё время я уже достаточно позанималась поиском глубинного смысла, разбирая каждую фразу в произведении как для работы/учёбы, так и для собственного удовольствия, чтобы иметь право сказать — с меня хватит. Я буду углубляться только в то, что мне изначально понравилось — такое произведение и вызывает у меня желание его поразбирать. Но если изначально симпатии к тексту нет, то зачем себя мучить и пытаться притереться к нему? Ради чего? Ради какого-то осознания, что ты — не тупая пробка, раз понял что-то вот настолько сложное? Я считаю, что роман может быть хоть трижды шедевром, но если внутри он ничем не откликается, и если продираясь сквозь строчки, ты думаешь только о том, что единственное, что ты понимаешь, это то, что ты ничего не понимаешь, то имеет смысл закрыть книгу и сказать — finita, я так больше не могу.
Не знаю, имеет ли смысл расписывать конкретно, что именно меня вводило в ступор при чтении этой книги. Если обойтись без цитирования, то это можно описать как набор метафор, которые в моём сознании не стыковались между собой. Причём не только в поэме, но и в части с комментариями Кинбота, что, конечно, мало должно удивлять, учитывая ментальное состояние этого персонажа.
Кстати, наверное, это и было важнейшей причиной, почему "Бледный Огонь" оказался мне непонятен — Кинбот как персонаж неприятный и отталкивающий. Если бы такую сложную поэму разбирал персонаж другого строя мысли и морали, то и изъяснялся бы он иначе (яснее и чётче), и мотивы его были бы прозрачнее. Но Кинбот ужасен, он плохой рассказчик, ещё более ужасный писатель, он эгоцентричен, он испорчен, он даже в какой-то степени зол - не в эмоциональном смысле, а в моральном: зол по своей натуре, а не обозлён здесь и сейчас из-за какой-то ситуации. Я признаю, что, вероятно, с другим персонажем психоделичность поэмы было бы сложно передать точнее, даже возможно, что тогда всё это дело обернулось бы неимоверной скукой, но это не значит, что я обязана принимать этот факт и шагать с ним дальше по страницам. Учитывая то, как Кинбот изъясняется, я бы даже допустила, что он болен. Чтобы понять суть его изложения, надо продраться сквозь стену метафор и дополнительных смыслов. Что редко когда бывало минусом, но тут иногда Кинбот пускался в такой галоп по иносказаниям, что иногда просто выливалось в бред. Я допускаю, что и в этом была задумка Набокова: не всё, что пишет Кинбот, имеет смысл и является правдой. Но и принимать его образ мыслей из-за этого я не обязана.
Набоков здесь слишком увлёкся символизмом. Я его в этом не виню, конечно же. Возможно, вина на мне, хоть мне и не нравится эта мысль, но всё же. Я не против разбирать сложные вещи и совсем не пугаюсь отрицательных персонажей как центральных, но изначально должно быть что-то в таком произведении, что цепляет и находит связующую нить внутри читателя, чтобы он захотел погружаться в эти дебри. Ни Шейд, ни Кинбот такую нить во мне не нашли, поэтому "Бледный Огонь", к счастью или сожалению, получает от меня неуд.
P.S. Вообще книга по атмосфере чем-то напомнила сериал "Твин Пикс". Сюжетно вообще ничего общего, но именно вот эта полубредовая подача, когда на видимом уровне одно не стыкуется с другим, и чтобы понять общую картину, надо собрать пазл по тем уголкам, по которым ты в свободное время не подумаешь заглянуть, — вот она роднит эти произведения. Такое надо просто любить, знаю людей, которые это любят. Я не из их числа, увы.

«Бледное пламя» — антироман Владимира Набокова, прочно обосновавшийся в списках лучших произведений постмодернизма. Состоит из 3 частей: поэма Шейда, комментарий и указатель Кинбота. Номинальность сюжета позволяет причислить работу к метапрозе, т.е. группе сочинений, где важна организация текста, а не его прямое значение.

На русском языке книга издана в переводах Сергея Ильина и Веры Набоковой — у обоих текст неидеален. Сравним несколько отрывков:

Ильин: «Симпатичная выпухлость сообщила мне, что где-то на нем тепло укрыта фляжка коньяку».
Набокова: «По уютной отрыжке я понял, что на его тепло укутанной фигуре припрятана фляжка со спиртным».
Оригинал: «A comfortable burp told me he had a flask of brandy concealed about his warmly coated person»

Ильин выбросил из перевода отрыжку. Такие инициативы для него часты, но и Вера Евсеевна в долгу не осталась:

Ильин: «Он был в ботах, воротник вигоневой куртки поднят, густые седые волосы казались под солнцем заиндевелыми».
Набокова: «Он был в ботах, его викуний воротник был поднят, на солнце его обильная седая шевелюра, казалось, была покрыта инеем».
Оригинал: «He wore snowboots, his vicuña collar was up, his abundant gray hair looked berimed in the sun».

Откуда Набокова взяла эти три «был» в одном предложении? Пожалуй, её главный недостаток, как переводчика, — скудный, сухой язык и формализм при подходе к тексту. Проза Владимира Владимировича становится пресной, а иногда даже теряет смысл:

Ильин: «Я объяснил, что не смогу задержаться надолго, ибо вот-вот должен начаться своего рода маленький семинар, за которым мы немного поиграем в настольный теннис с двумя очаровательными близнецами и еще с одним, да, еще с одним молодым человеком»
Набокова: «Я объяснил, что не могу долго задерживаться, ибо мне предстоит своего рода небольшой семинар на дому и тур настольного тенниса с парой прелестных близнецов и еще одним другим мальчиком, другим мальчиком»
Оригинал: «I explained I could not stay long as I was about to have a kind of little seminar at home followed by some table tennis, with two charming identical twins and another boy, another boy».

Вставка Ильиным «да» даёт жизнь уточнению, позволяет понять смысл фразы, а вот Вера Евсеевна этим не озадачивается, уподобляясь автоматическому переводчику. Но всё познаётся в сравнении, и Сергей Борисович даёт маху:

Ильин: «Известив о благополучном возвращении гранок, которые мне высылали прямо сюда, Фрэнк попросил помянуть в моем Предисловии, — и я с охотой делаю это,— что только я один несу ответственность за какие бы то ни было ошибки в моих примечаниях. Вставить, пока не попало к профессионалу. Профессионал-считчик…»
Набокова: «Фрэнк подтвердил благополучное возвращение корректуры, которую он высылал мне сюда, и попросил упомянуть в моем предисловии — и я охотно это делаю, — что ответственность за все ошибки в комментариях лежит исключительно на мне. Вставить перед профессиональный. Профессиональный…»
Оригинал: «Frank has acknowledged the safe return of the galleys I had been sent here and has asked me to mention in my Preface — and this I willingly do — that I alone am responsible for any mistakes in my commentary. Insert before a professional. A professional proofreader»

Мы прекрасно понимаем, что рассказчик якобы случайно сохранил примечание для себя — сделать вставку перед словом «профессиональный», Ильин откуда-то взял какого-то «профессионала», которому, чёрт знает почему, нельзя увидеть сырой текст — в общем, оба перевода содержат немало перлов, иногда, например, даже не находя очевидного эквивалента «шаткое сердце» для столь простого варианта:

Ильин: «Несмотря на «хромое» сердце»
Набокова: «Несмотря на слабое сердце»
Оригинал: «Despite a wobbly heart»

Конечно, работа над «Бледным пламенем» требует колоссальной отдачи, так что, даже совершив сотню промахов, переводчики смогли избежать тысяч других — тоже вероятных, поэтому не стоит слишком критиковать их работу. Ильин создал текст литературный с большим количеством отсебятины (особенно в поэме), Набокова сделала перевод строгий, часто вступающий во вражду с синтаксисом русского языка. Идеальный вариант для того, кто не владеет английским, — обзавестись сразу двумя книгами, чтобы читать параллельно, сверяясь и проясняя невменяемые эпизоды, либо сомнительные формулировки. К слову, есть адаптация поэмы (без прозаической части), выполненная Александром Шарымовым, — очень продуманная и качественная работа.

Сюжет «Бледного пламени» внешне прост и формален. Король далёкого северного государства, спасаясь от революции, бежал в США (узнаётся тема эмиграции), где поселился рядом с поэтом Шейдом. Представившись неким Кинботом, бывший монарх, пытается навязать дружбу соседу, попутно, будто вскользь, но очень навязчиво делясь сведениями о своей стране и жизни, в надежде, что изложенный материал ляжет в основу грядущей поэмы. В это время по следам беглеца выезжает наёмник Градус, который в итоге застреливает не того — ни в чём неповинного литератора. Алчный до славы правитель обнаруживает, что произведение убитого являлось стихотворной автобиографией и ни слова не содержало о далёкой Зембле. Не желая смириться с истиной, его высочество берётся написать комментарий, в ходе чего «выявляет» отсылки, намёки и аллюзии на собственную задумку, тем самым предавая тексту совсем другой, не авторский смысл.

Практически сразу ясно, что никакого короля нет, а Кинбот — сумасшедший, донимавший старого поэта выдумками, а затем, перенёсший их в комментарий, состоящий по большей части из информации не об авторе, а о публикаторе, его взглядах, «биографии», отношениях, предпочтениях, желаниях и страхах.

Но всё сложнее, чем кажется. Изучая текст, можно прийти к ряду самых разных интерпретаций:

1. Шейд написал поэму, Кинбот её прокомментировал, рассказав правду, — маловероятно.

2. Шейд написал поэму, Кинбот её прокомментировал, исковеркав правду, — достоверно, это наиболее популярная трактовка.

3. Шейд написал поэму и придумал Кинбота, якобы сочинившего комментарий, — возможно, хотя в тексте для таких выводов мало оснований.

4. Кинбот придумал Шейда, написавшего поэму, и сочинил к ней комментарий — изящная трактовка, очень похожая на Набоковскую манеру закручивать произведение.

5. Есть некий Боткин, выдающий себя за Кинбота, уверенного в том, что он король, поэтому в комментарии изложена ложь в квадрате, но Шейд, тем не менее, реален, а на истинное положение вещей текст намекает множество раз — наиболее вероятная из трактовок, поскольку глубина и проработанность идеи больше всего соответствует Набоковской эстетике.

В пользу последней версии говорит указатель — завершающая часть антиромана, наполненная интересными играми с читателем. Вообще, «Бледное пламя» — это очень проработанное, переполненное отсылками произведение, где есть множество интересных приёмов переворачивания слов, зеркальных персонажей (к ним ещё вернёмся), отсылок, по количеству которых с ним в творчестве автора может поспорить лишь «Ада». Внимательный читатель столкнётся с профессором Пнином и с девочкой «во вздувающейся юбке», которая «неуклюже, но энергично гремела по тротуару коньками на роликах», явно укатившей со страниц «Волшебника». Примечательна и ироническая встреча с Лолитой, сменившей фамилию Гейз на Гарх, но сохранившей узнаваемые черты.

Десятки внутренних перекличек формируют общую интеллектуальную ткань «Бледного пламени». К примеру, садовник негр из поэмы — не только реальный персонаж, но ещё и игрушка. Но особое значение в книге отводится стеклу, а потому столь часто упоминается взрыв стекольного завода и так существенна роль свиристеля, расквасившегося об отражение в закрытом окне.

На свиристеле стоит остановиться подробнее, поскольку птицам уделено особое внимание в антиромане, и полёт навстречу смерти — это прямое соответствие движению убийцы к жертве, о чём говорит цитата: «Мы чувствуем, как рок в образе Градуса поглощает милю за милей “мнимой дали” между собой и бедным Шейдом. В его неуклонном слепом полёте он тоже встретит отражение, которое сокрушит его».

Отражения, подобия, копии — важный элемент в поэтике Набокова. Вот самые яркие из примеров: «Отчаяние» (Герман и Феликс), «Лолита» (Лолиты и Анабелла), «Бледное пламя» (Шейд и судья, но не только они), «Ада» (обитатели Антитерры и Терры), «Смотри на Арлекинов!» (двойники из реального и художественного миров). Кстати, с последним завершённым романом антироман также роднит тема нафантазированных воспоминаний: «Это слово здесь не годится, — сказал он. — Его нельзя прилагать к человеку, который по собственной воле стряхнул бесцветную шелуху невеселого прошлого и заменил ее блистательной выдумкой».

Немало и других образов. То же «Бледное пламя», постоянно меняясь, всплывает то фонтаном, то цитатой из Шекспира, а то и кружком света, будто бы явившимся героям из загробного царства.

С положительной точки зрения можно оценить и философию «Бледного пламени» — любопытную, но всё же уступающую рассуждениям в таких работах, как: «Ада», «Дар», «Solus Rex», «Отчаяние» и т.д.

Кстати, «Solus Rex» — это незавершённый предшественник «Бледного пламени», давший толчок данному произведению, а также другим, например, «Под знаком незаконнорождённых». Ещё одним источником, втекающим в антироман, является комментарий к «Евгению Онегину», написанный Набоковым, и здесь, пожалуй, кроется главная проблема.

Сочиняя книгу в форме комментария к поэме, Набоков пытался преподнести замечания Кинбота максимально абсурдно и отдалённо от исследуемого текста. Так и получилось: всё, что сообщает рассказчик, совершенно не вяжется с поэмой. Текст романа не исходит из неё, а служит грубым придатком. Он выполняет основную задачу — пародирует труды критиков, слишком зацикленных на себе, не способных объективно оценить чужие работы без призмы собственных заблуждений.

Но в погоне за единичной иронией Владимир Владимирович теряет главное — форму, ведь «Бледное пламя» в действительности не содержит комментарий к поэме, который можно было бы читать с любого места, раскрывая (пусть даже ошибочно) её суть и получая хотя бы приближённое впечатление соответствия.

Комментарий и поэма изолированы, не связаны, чужды. Мы не получаем той самой, ловкой формы, являющейся признаком метапрозы. Стремление к пародии заставляет Набокова пренебречь изящностью и слаженностью текста, из-за чего мы получаем простой линейный роман с поэмой и указателем в конвое. Для сравнения: Милорад Павич написал «Хазарский словарь» — произведение, действительно сохранившее и передавшую структуру настоящего словаря. Читать его можно с любого места, получая именно впечатление научного труда, лишь при помощи какой-то магии дарующего связную художественную реальность. Сербский автор тут наголову превзошёл Владимира Владимировича, идеально совместив условную и литературную задачи.

Но Набоков изобретательнее в мелочах, и если в качестве заявленного романа-комментария «Бледное пламя» немощно и неубедительно, то как головоломка оно имеет достаточный потенциал. Если же, вопреки логике, подойти к произведению как к обычной прозе, то получится нечто очень сумбурное, невыразительное и скучное, с шаржированным королевством, хотя кое-где повествование оживляется юмором, например, когда после замечания о заезженности синхронизации в литературе, она сразу же применяется в тексте. Но, к сожалению, Владимир Владимирович здесь, будто не в полную силу. Он выбрал себе неприятного персонажа, и сразу видно, что писать о гомосексуальных склонностях рассказчика к мальчикам, автору явно скучно, — это же не порхающие нимфетки, а мерзость, в конце концов.

«Бледное пламя» — яркая работа в библиографии Набокова. Она выделяется среди творений его современников, но тонет под грузом изобретательности успешных авторов метапрозы. Но при детальном рассмотрении данный антироман может противопоставить им ряд преимуществ. В качестве литературы для чтения эта работа не выдерживает конкуренции даже «средних» работ автора, но, тем не менее, заслуживает внимания за счёт необычной задумки.

СОЯ: 8+7+8=7,7

Есть в набоковской прозе такое свойство, когда она не отпускает тебя долгое время, звучит в голове словно музыка Наймана из фильма Гринуэя Z00. Щемящее чувство тоски, грусти и беспокойства. "Бледный огонь" - это когда ты проснулся после ночного кошмара, но не понимаешь - всё произошло на самом деле или было сном.

Ошибкой было читать, послушавшись автора предисловия, то есть Предисловие-Комментарий-Поэма-Указатель. Ошибкой было, еще только предугадав личность короля, случайно заглянуть в Указатель. Итого имеем - читайте все в том порядке, в котором напечатан роман. И ради бога, не заглядывайте раньше времени в Указатель имен. Это если об общих рекомендациях.

Несмотря на то, что этот антироман Набокова называют одним из самых спорных в его творчестве, тем не менее написан он все же скорее увлекательно, если ты согласился в самоубийственную партию с писателем. Если учесть, что название взято у Шекспира: "Луна — это наглый вор,/И свой бледный огонь она крадёт у солнца", то тут, конечно, читателю волей-неволей придется решать, кто же тут у кого крадет [вопрос что крадет у меня не возник]. Правда может возникнуть мысль о том, а существовала ли поэма Шейда в принципе, или это тоже выдумки сумасшедшего [сумасшедшего ли] Кинбота [да и вообще кто этот, ваш Кинбот!].

В общем, Набоков хоть и уверяет читателя, что роман прост, как яичная скорлупа, тем не менее иногда из яйца может вылупиться не милый птенец, а настоящая ядовитая змея. Поэтому запрятанные изюминки, как их сам называет Набоков, не всегда видны, а по итогу вообще могут навести на больше вопросов, чем ответов. Однако кто из любителей читать достойную литературу, откажет себе в удовольствии поразгадывать такие текстовые шифры? Тем более умело раскиданные по тексту самим Набоковым.

Так уж случилось, что последнее время мне попалась пара книг, которые я отложил для себя, чтобы вернуться к ним чуть позже и перечитать заново [замечу. что для меня это скорее редкость, чем правило]. Среди них теперь и "Бледный огонь".

«Бледный огонь» Набокова. 320 страниц.

Роман в виде комментариев! Пародия на академизм! Ненадёжный рассказчик! История про цареубийство! «Жизнь человека как комментарий к эзотерической неоконченной поэме!» What's not to love?

Увы, Набоков часто в пересказе выглядит лучше, чем на бумаге. Придумав занятную интертекстуальную игру, автор спохватывается, хватает читателя за руку и ведёт его по каждой кочке, разжёвывая аллюзии и тыкая пальцем во внутренние рифмы и загадки. Плюс пара смешных фамилий, немножко игры слов, обязательный пинок трупа дедушки Фрейда.

Полвека назад роман, конечно, был новаторским, но с тех пор много воды утекло, появились Сникет, тот же Данилевски, да хоть бы и Павич (не люблю его, но всё же). В итоге форма уже не потрясает, а содержание вялое.

Допускаю, конечно, что это художественный приём: рассказчик, видимо, психически нездоров, а творчество душевнобольных не всегда отличается связностью и увлекательностью. Но в любом случае, продраться через эти три сотни страниц было сложно, но не из-за интертекста, а из-за рыхлости сюжета.

В одном месте «Комментариев» Кинбот (выступающий как друг, редактор, издатель и комментатор поэмы) сетует, что будучи хорош с прозой в любых ее проявлениях, совершенно не дружен со стихами. Даже мимолетным скользящим поцелуем не задет стиховно. Как я его понимаю. Не лукавого автора, равно одаренного в стихах и прозе, а незадачливого персонажа. Умею не без изящества выразить любую сложную мысль, но необходимость зарифмовать пару строф неподъемная задача. Тем более обидно оттого что поэзию люблю и понимаю в ней толк, а встречаясь с хорошей, испытываю ту самую дрожь вдоль позвоночника, о которой Владимир Владимирович говорит как о физическом восторге читателя, узнавшего свою книгу. Не стану утверждать, что вся поэма «Бледное пламя», которую Набоков подарил своему герою Джону Шейду, вызвала такую дрожь - оно и к лучшему, это могло бы дурно сказаться на вестибулярном аппарате. Но стихи хороши, местами – необычайно, земной поклон Александру Шарымову, его перевод поэтической части, сколько могу судить, использовали и Вера Набокова, и Сергей Ильин.

Не ставлю целью литературоведческий анализ (я уж и позабыла, что знала об этом в юности) перескажу содержание, выделяя моменты, которые тронули ум и сердце сильнее прочих. Зачем? Ну, во-первых, потому что подозреваю у поэзии еще меньше читателей от общего числа, чем четыре процента, о которых говорит статистика, а поэтическая часть «Бледного пламени» заслуживает, чтобы хоть сюжетная канва была обозначена. Во-вторых, потому что естественно стремиться разделить с другими то, что доставило радость. Итак, поэма Шейда в четырех частях.

Первая – его детские воспоминания. Смерть родителей, оба были орнитологами, отец в одночасье умер от инфаркта, мама чуть позже от рака. Настойчивый интерес поэта к пернатым «расстрелянный их трелями» копирует и пародирует любовь самого Набокова к бабочкам, но меня поразил в самое сердце зачин, позже он еще повторится в поэме, не так часто, чтобы можно было говорить о рефрене, но как лейтмотив: «Я тень, я свиристель, убитый влет». Мальчика воспитывает родственница, старая дева тетушка Мод, с которой он живет без особых потрясений, не слишком популярный среди сверстников, но обретая источники неожиданной радости в простых вещах «всем детским нёбом зная наизусть Златой смолы медвяный рыбий вкус» Время течет неспешно. «песок когда-то времени был мерой», а символом стабильности и неизменности в его жизни иронией судьбы становится предмет по определению нестабильный – птицы: «Лафонтен – тужи. Жующий помер, а поющий жив». С первой и единственной любовью мальчик знакомится в школе, они одноклассники, но долго не замечают друг друга, пока в одном походе он вдруг иными глазами не видит девочку: «и кисть руки, распятую вразброс». «Ты дала мне, оборотясь, глаза мои встречая, наперсток с ярким и жестяным чаем».

Вторая посвящена рассказу о трагедии супругов. Их дочь не унаследовала привлекательности матери и обаяния отца, родители утешают себя банальностями, вроде «главное, чтобы здоровенькая» и «перерастет», но в душе страшно переживают за девочку: «В школьной пантомиме другие плыли эльфами лесными. А наша дочь была обряжена В Старуху-Время... Я помню, как дурак, рыдал в уборной». На самом деле здоровья не существует вне страховочной сетки туго переплетенных социальных связей – всему свое время: детской дружбе с девочками, первой влюбленности в мальчиков, первому поцелую, первому торопливому сексу на заднем сиденье авто. Когда что-то выпадает, возникают перекосы разной степени болезненности. Меж тем, любые попытки супругов сделать дочь привлекательней разбиваются вдребезги о ее непрошибаемое упрямство, девушка словно бы декларативно игнорирует уловки, способные даже внешне неброскую женщину сделать интересной. В конце концов, согласившись на свидание «с хорошим мальчиком» и пережив унижение после его бегства, она под влиянием момента кончает с собой. То есть, можно предположить, что смерть была результатом нелепой случайности, но очевиден все же суицид.

Третья часть о переживании травмы. Такая невыносимо больная и по-набоковски неожиданно смешливая: «Нужен был им лектор, читать о смерти, Мак-Абер, их ректор, писал ко мне». Жить невыносимо тяжело: «А как изгою старому помочь, в мотеле умирающему. Ночь кромсает вентилятор с жутким стоном». Они, прежде праздно интересовавшиеся потусторонним, теперь гонят от себя даже намек на него. Не спится ночью обоим. – садятся за шахматы. Что это там за странные скрипы и стуки? Просто рассыхается старый дом И такое здравомыслие приносит свои результаты, постепенно рана затягивается, жизнь входит в колею, значение снова обретают простые прекрасные вещи: «Твой вздох из-за иссякших сигарет, То, как ты смотришь на собаку, след Улитки влажный на садовых плитах». Не заботься до поры о вещах, не имеющих до тебя прямого касательства «И как узнать, что вспыхнет в глубине Души, когда нас поведут к стене».

Четвертая часть в мире, почти обретшем былую стабильность, вновь обращает к теме смерти «Ланг сделал твой портрет, потом я умер», сердечный приступ Шейда, едва не окончившийся фатально, проводит его через опыт наблюдения какого-то фонтана сияющей энергии, достоверность которого отвергается людьми науки, но поэт продолжает искать других очевидцев, переживших клиническую смерть. И находит совершенную дурынду, которая тоже талдычит о фонтане. Не пожалев времени едет на встречу с ней, выясняет после долгих разговоров, что видела тетка вовсе даже вулкан, а не фонтан, в газетной заметке о ней опечатка, решает махнуть на потустороннее рукой и жить уже своей жизнью. «Я встану завтра в шесть, двадцать второго июля» - ну, я то в мистику и совпадения крепко верю, иначе с чего бы мне вчера, двадцать второго июля встать именно в шесть? А потом он по-настоящему умирает, по ошибке застреленный цареубийцей Градусом, который охотился за бывшим правителем земблянином Карлом и его покидает наконец то ощущенье ледяного пыла, которым жив поэт.

Насколько Набокова интересно читать, настолько же сложно писать на него отзывы. Я, по крайней мере, всегда становлюсь в тупик, пытаясь сформулировать весь тот объем мыслей и чувств, который очередной роман вызвал, в удобоваримом формате. Спойлер: у меня никогда не получается.
"Бледный огонь", как и всегда у автора, прекрасен замыслом и формой и, как всегда же, запутан донельзя содержанием. Не зря писатель ещё при жизни любил дразнить читателей, предлагая найти все отсылки, в его текстах запрятанные.
Здесь у нас ещё один ненадежный рассказчик на первом плане, который дважды (а то и трижды) не тот, кем кажется. И уже одного этого для бедного читателя хватило бы с лихвой, но В.В. не искал лёгких путей, так что не должны искать их и вы, если уж решитесь в эту историю погрузиться.
В общем-то, всё, что я могу сейчас сказать об этом произведении: сложно, красиво. Пусть и не всегда понятно, стоит ли того. И это безусловно та история, которая нуждается в обсуждении, дабы быть лучше понятой.
Но есть у меня мысль, что стоит всё же приложится к оригиналу на английском, дабы полностью проникнуться авторской идеей. А потом уже делать окончательные выводы.

Экспериментальное произведение: вымышленный поэт написал поэму, а затем некий нарцисс написал к ней предисловие и очень объемные комментарии, рассказывающие больше о нем самом, а не о поэме.

Мне не понравилась поэма (но я и не фанат поэзии). Комментарии были интереснее, но если воспринимать их буквально, то они где-то на уровне талантливого фанфика — написано красиво, а смысла нет.

Всё это подается как высокое произведение. Читателю предлагается наслаждаться мастерством автора и разгадывать многослойный смысл произведение. Размышлять: а кто такой этот Боткин? Вот только зачем это делать? Чтобы что?

На мой взгляд, это будет интересно только любителям ВЫДУМЫВАТЬ глубокий смысл, а также филологам и литературным критикам. Обычным людям тут ловить нечего.

Комбинаторика не в силах счесть, сколькими путями можно пройти Pale Fire (в смысле, как интерактивный квест) - и это чистый восторг. Я прочитала этот текст как Набоков придумал персонажа, который придумал другого персонажа, который придумал себе ложную (но такую завлекательную) идентичность и вот она-то как раз ненадёжный рассказчик.))) Это чтение не на один вечер - лучше всего читать Pale Fire так же, как он, видимо, писался - обложившись словарями, тезаурусами, википедиями, биографиями, комментариями к "Евгению Онегину", опытом работы в Американском колледже и списком литературы на 100500 пунктов. Потому что Набоков пишет очень смешно, но, кажется, очень для своих Х)

Это был второй роман Набокова, который я купила, начала и не стала читать. Потому что слишком красиво - такому роману нужно время, а не урывки в метро и пограничные состояния между сном и дедлайнами. Разумеется, я взяла его из-за бегущего по лезвию. Но, мне кажется, это не лучшая рекомендация к этому роману: они слишком разные. Сомневаюсь, что у фильма и романа одна и та же аудитория. Но роман всё равно безумно красивый и его совершенно не хочется дочитывать. Конечно, у меня так со всеми книгами Набокова, но пересиливать себя иногда всё-таки стоит.
Когда я только рассматривала книгу в магазине, я думала, что комментарии - это комментарии, а не часть романа. Как же я ошибалась. Когда я начинала читать его сейчас, я думала, что это игра в неудавшегося литературоведа, который вкладывает в текст больше, чем вложил автор и ещё больше себя самого. Но нет - это совсем другая история. История Зазеркалья, Зембля же не от земли, как автор комментариев нас просвещает. Для меня было довольно неожиданно, как и когда рассказчик раскрылся, нормально же общались и ничего не предвещало: я начала догадываться буквально за разворот до того, как открылась правда. А мне всегда казалось, что я довольно проницательна в подобных вопросах.