Лорд Теней

— Вижу, - сказал шелковистый голос, - что я, кажется, прибыл сюда как раз вовремя.
Идущий к ним был высоким мужчиной с коротким черным ежиком на голове. Он явно был магом: его глаза выглядели как у кошки, с щелевидными зрачками, окрашенными зеленым и золотым. Он носил плащ угольного цвета, с яркими красными полосками, который развевался за ним, когда он шел.
— Магнус Бейн, - сказал Барнабас с явным отвращением. - Конченый предатель.
— Не мое любимое прозвище, - сказал Магнус, мягко шевеля пальцами в направлении Барнабаса. – Я предпочитаю «Наш Господь и Учитель» или, может быть, «Однозначно самый горячий».

Малкольм писал лирику о море, о его изменчивости и бурях, и лирику об Аннабель, даже когда он еще не понимал своих собственных чувств. Он любил ее остроумие и сильную натуру. Он любил ее защищенность - он писал о том, как она яростно защищала его от своих двоюродных братьев, - и со временем он начал восхищаться ей и не только красотой ее сердца. Его перо проскальзывало и запиналось, когда он писал о ее мягкой коже, форме ее рук и рта, временах, когда ее волосы выбивались из косичек и плавали вокруг нее, как облако теней.
Джулиан почти обрадовался, когда голос Эммы затих, и она прилегла - просто чтобы глаза отдохнули, сказала она, и почти мгновенно заснула. Он никогда не думал, что будет симпатизировать Малкольму или сравнит себя с ним, но слова Малкольма могли быть историей разрушения его собственного сердца.
Иногда, писал Малкольм, кто-то, кого ты знал всю свою жизнь, перестает быть твоим близким другом, но странно удивительным образом, как будто ты обнаружил, что пляж, который ты посещал всю свою жизнь, сделан не из песка, а из бриллиантов. И они ослепляют вас своей красотой. Аннабель, ты забрала мою жизнь, мою тупую, как край неиспользуемого лезвия, жизнь, ты разделила ее на части и собрала таким удивительным способом, что мне остается только удивляться…

Одно дело думать, что он был связан с Джейсом, который, казалось, был повсеместно обожаем и хорош во всем. Все говорили с ним об Эрондейлах так, как будто они были королевскими особами, королевскими-спасающими мир особами.
Он вспомнил слова Артура. Каким Эрондейлом ты станешь? Уильям или Тобиас? Стивен или Джейс?
Красивым, озлобленным или и таким, и другим?
— Рук! - Палатка затряслась. - Кит Рук, немедленно выходи!
Болтовня внутри палатки остановилась. Кит моргнул; Он не был Китом Руком, он был Кристофером Эрондейлом, он был…
Он вскочил на ноги. Ливви и Тай вскочили за ним, Тай остановился только, чтобы закрепить
Аллетейский кристалл. - Кит, не ... - начала Ливви, потянулась к нему, но Кит уже выбрался из палатки.
Кто-то называл его настоящее имя, - или, может быть, это не было его настоящее имя, - но это было частью его, которую он не мог отрицать.

— Где Малкольм? - Голос Аннабель дрожал, но также был ясным и твердым. - Почему он не здесь? Я отказываюсь от допросов без него.
— Как ты привязана к своему колдуну воришке, - усмехнулся Инквизитор. Ливви ахнула. Аннабель
выглядела яростной. Кит подумал, что у неё был упрямый подбородок Ливви, но в ней было немного от Тая, а также и что-то от остальных. Надменность Джулиана, легкая ранимость Дрю, чуткость и вдумчивость Тая. - Значит, вас разочарует, то, что он ушёл?
— Ушёл? - Глухо повторила Аннабель.
— Ночью исчез из своей камеры в Городе Костей. Отказался от нашего милосердия.
Аннабель крепко сжала свои руки, лежащие на коленях. - Это не может быть правдой, - сказала она. - Где он? Что ты с ним сделал?
— Мы ничего с ним не делали. Я был бы счастлив засвидетельствовать с Мечом Смерти в руках, - сказал Инквизитор. - На самом деле, мы все лишь хотим узнать местонахождение Фейда – и затем мы освободим тебя, - А теперь ответь на вопрос - действительно ли он убежал?
Аннабель качала головой, отчего ее темные волосы падали ей на лицо. - Он не бросит меня, -
прошептала она. - Не бросит.
— Лучше посмотреть правде в глаза, Аннабель, - сказал Инквизитор. - Он использовал тебя, чтобы
получить доступ к Институту Корнуолла, чтобы украсть из него. Как только он получил то, что хотел, он исчез с ним, оставив тебя одну, чтобы принять на себя основную тяжесть нашего гнева.
— Он хотел этого для нашей защиты. Её голос дрогнул. - Это было для того, чтобы мы могли начать новую жизнь вместе там, где мы будем в безопасности от Закона, в безопасности от тебя.
— Черная книга не содержит заклинаний безопасности или защиты, - сказал Инквизитор. -
Единственная возможность помочь заключалась в том, что вы могли бы обменять его с кем-то
могущественным. Кто был могущественным союзником Фейда, Аннабель?
Она покачала головой, выпятив упрямо подбородок. За ней в комнату вошёл кто-то другой: суровая женщина, несущая то, что выглядело как сверток черной ткани. Она послала дрожь в позвоночник Кита. – Я ничего тебе не скажу. Даже если вы используете Меч.
— В самом деле, мы не можем верить в то, что ты скажешь под влиянием Меча, - сказал Инквизитор. - Малкольм так тебя испортил ...
— Испортил? - Аннабель в ужасе отозвалась. - Как если бы ... как если бы я была сейчас грязью?
— Ты была грязью с того момента, когда ты впервые коснулась его.

- Во имя Ангела, - сказала она. - Его дневники.
Она начала читать вслух с первой страницы:
Меня зовут Малкольм Фейд Блэкторн. Я сам выбрал первые два имени, но последнее мне было
даровано Блэкторнами, которые любезно приняли меня. Феликс говорит, что я подопечный, хотя я не знаю, что это значит. Он также говорит, что я чернокнижник. Когда он это говорит, я думаю, что это, вероятно, не очень хорошо, но Аннабель говорит, что не надо волноваться, что мы все рождаемся такими, какие мы есть, и мы не можем это изменить. Аннабель говорит...
Она замолчала. Это был человек, который убил ее родителей; Но это был также детский голос,
беспомощный и удивляющийся, говорящий сквозь века. Двести лет - дневник не был датирован, но, должно быть, он был написан в начале 1800-х годов.
— Аннабель говорит, - прошептала она. - Он так рано влюбился в нее.
Джулиан прочистил горло и встал. - Похоже, - сказал он. - Нам придется изучить дневник, чтобы найти упоминания мест, которые были важны для обоих из них.
— Дневник очень большой, - сказала Эмма, взглянув на три тома.
— Тогда, я думаю, нас ждёт много чтения впереди, - сказал Джулиан. - Я лучше сделаю чай.
Вопль Эммы «Не чай!» последовал за ним на кухню.

— Аллетейский — это греческий, - сказала Ливви.
— Она была греческой богиней истины, - сказал Кит. Он пожал плечами, когда они уставились на него. – Доклад по книге в девятом классе.
Уголки губ Тая приподнялись. - Очень хорошо, Ватсон.
— Не называй меня Ватсоном, - сказал Кит.
Тай проигнорировал это. - Нам нужно выяснить, как получить доступ к тому, что попало в этот
кристалл, - сказал он. - Как можно быстрее. Это может помочь Джулиану и Эмме.
— Ты не знаешь, как попасть в него?- спросил Кит.
Тай тряхнул головой явно недовольный. - Это не магия Сумеречных охотников. Мы не изучаем другие виды. Это запрещено.
Это глупое правило поразило Кита. Как можно когда-либо надеяться понять, как действуют ваши враги, если вы запрещаете этому обучаться?
— Мы должны идти, - сказала Ливви, стоя в дверях. - Уже начинает темнеть. Время демонов.

- Патрик помнит Артура, когда они были ещё мальчиками. - Сказала она, - Боюсь, что я никогда не знала его по-настоящему. Как дети справляются?
Дети? Как бы вы объяснили, что вторым отцом Блэкторнов с двенадцати лет являлся их старший брат? То, что Джулиан, Эмма и Марк не были детьми вообще, действительно настрадались за этот период времени столь же много как порой и взрослые люди за всю жизнь? Что Артур Блэкторн никогда не руководил институтом, и идея о том, что его нужно заменить, была сложной и ужасной шуткой?
— Дети опустошены, - сказала Диана.

— Какого черта это должно значить? – осведомился Марк. – Думаешь, мы с Кристиной вознамерились брызгаться кровью по всему Лондону ради веселья?
Кристина в удивлении взглянула на него: он звучал наиболее по-человечески за все время их
знакомства.
— Ради такого заклинания, – проговорил Киран, – вы должны были протянуть свои запястья. И должны были стоять неподвижно, пока вас связывали.
Он был растерян, голос пропитался болью. И в своих бриджах и льняной рубашке выглядел
совершенно не к месту здесь, в самом сердце Института, будучи каким-то помятым. Их окружали больничные койки, стеклянные и медные кувшины, настойки и порошки, стопки бинтов и медицинские инструменты.
— Это произошло во время пиршества, – сказал Марк. – Мы не могли… мы не ожидали. И никто бы такого не хотел, никто бы не сотворил это нарочно, Киран.
— Фейри бы сотворил, – проговорил тот. – Это как раз в их натуре.
— Я не фейри, – выговорил Марк.
Киран вздрогнул, и Кристина разглядела мучения в его глазах. Ее накрыло волной участливой боли.
Должно быть, просто ужасно было быть совсем одному.
Даже Марк выглядел пораженным.
— Я не это имел в виду, – поправил он. – Я не только фейри.
— И ты столь этому рад, хвастаешься этим при малейшей удобной возможности.
— Пожалуйста, – подала голос Кристина. – Прошу, не ссорьтесь. Мы должны быть на одной стороне.
Киран послал ей недоуменный взгляд. А затем, приблизившись к Марку, положил руки ему на плечи.
Они были практически одного роста. Марк не отвел глаза.
— Есть лишь один способ выяснить, лжешь ли ты мне, – и Киран поцеловал Марка в губы.
Болевой импульс пронзил Кристинино запястье. Она не имела понятия, было ли это случайно либо же отражало чувства Марка. Он не мог не ответить на поцелуй, не отвергнув при этом Кирана, тем самым разрушая тонкую цепь лжи, удерживавшую принца фейри здесь, с ними.
Если только Марк, конечно, не хотел ответить. Кристина не могла понять; он вернул поцелуй с той
неистовостью, которую Кристина разглядела в нем в тот самый первый раз, когда застала их вместе.
Но сейчас примешалась злость. Он крепко ухватил Кирана за плечи, впиваясь в них пальцами, заставляя парня откинуть голову назад. Втянув его нижнюю губу, он прикусил ее, и Киран ахнул.
Они оторвались друг от друга. Киран коснулся рта: на губе осталась кровь, а глаза горели
триумфальным огнем.
— Ты не отвела взгляда, – заметил Киран. – Было столь интересно?
— Это было ради моего блага, – Кристина чувствовала себя странно, ее то знобило, то бросало в жар, но она этого не показывала. Просто сидела, сложив руки на коленях, и улыбалась Кирану. – Было бы невежливо не смотреть.
И Марк, до того выглядевший взбешенным, рассмеялся.
— Она тебя понимает, Кир.
— Поцелуи – это, конечно, прекрасно, – заметила девушка, – но нам надо поговорить по делу. О
заклинании.
Киран все еще пялился на нее. На большинство окружавших его людей он смотрел с отвращением, яростью или задумчивостью, однако в случае с Кристиной он казался изумленным – словно пытался мысленно собрать ее, как кусочки паззла, и ему это никак не удавалось.
Резко развернувшись на каблуках, он вышел из комнаты. За его спиной захлопнулась дверь. Марк,
качая головой, глядел ему вслед.
— Не думаю, что кто-либо когда-либо его так сбивал с толку, – проговорил он. – Даже я.

— Где бы она могла быть? – размышляла Эмма вслух. – Куда бы ты пошел, если бы был опечален?
— Думаешь, она выглядит печальной?
— А ты нет?
— Мне казалось, она выглядит злой.
— Она прикончила Малкольма, – произнесла Эмма. – Я не понимаю, зачем… он ведь вернул ее обратно.
Он любил ее.
— Может, она не желала вернуться, – он все еще смотрел на набросок. – Может, она была счастлива где-то там. Раздоры, страдания, потери – все это присуще лишь живым, – он закрыл скетчбук как раз тогда, когда поезд подъезжал к маленькой белой станции с надписью «ЛИСКАРД».

– Что рисуешь?
Подняв скетчбук, он повернул его к ней, являя великолепное изображение каменного моста, который они недавно проехали, окруженного поникшими ветвями дубов.
— Ты мог нарисовать меня, – Эмма устроилась поудобнее, положив голову на руку. – Нарисуй меня как тех французских девушек.
Джулиан усмехнулся.
— Ненавижу этот фильм, – заметил он. – И ты это знаешь.
Эмма выпрямилась в возмущении.
— Когда мы впервые смотрели «Титаник», ты плакал.
— Сезонная аллергия, – парировал Джулс.
Он вновь вернулся к рисунку, но улыбка не пропадала с лица. Это было ядром их существования.
Шутки, легкие забавы.

— Итак, – проговорила девушка. – Ты все еще зол?
Какое-то время он смотрел на нее, прежде чем отложить в сторону скетчбук.
— Прости, – сказал он. – То, что я сказал… Это было неприемлемо и жестоко.
Встав, Эмма облокотилась об оконную раму. Мимо нее пролетал пейзаж: серое, зеленое, снова серое.
— Почему ты так сказал?
— Я разозлился, – в отражении она увидела, что он не сводит с нее глаз. – Из-за Марка.
— Не знала, что ты был частью наших отношений.
— Он мой брат, – Джулиан неосознанно прикоснулся к своему лицу, будто пытаясь сквозь его черты – длинные ресницы и острые скулы – ощутить Марка. – Он не… Его легко ранить.
— Он в порядке. Можешь быть уверен.
— Дело не только в этом, – его взгляд был твердым. – Когда вы были вместе, я чувствовал хотя бы то, что я могу вам обоим доверять, могу о вас заботиться. Ты любила того, кого любил и я. Случится ли когда-нибудь еще подобное?
— Не знаю, что может случиться, – отозвалась она. Но знаю, что тебе не о чем волноваться. Я не была влюблена в Марка. И никогда не полюблю никого, кроме тебя. – Просто есть вещи, которые мы можем контролировать, и есть те, что нам неподвластны.
— Эм, – перебил он. – Мы ведь обо мне говорим.
Она отвернулась от окна, прислоняясь спиной к холодному стеклу. Теперь она смотрела на Джулиана прямо, а не на его отражение. И хоть ни одна черта его лица не выказывала гнева, его глаза были открыты и честны. Теперь это был настоящий Джулиан, не притворщик.
— Так, значит, ты признаешь, что ты - неконтролируемый придурок?
Он улыбнулся; казалось, улыбка затронула сердце Эммы, потому что у нее в памяти всплыл Джулиан ее детства. Словно в одном ударе сердца собрались солнце, тепло, море и пляж.
— Я ничего не признаю.