Сказочки не совсем для детей

Недолго я страдал, что мне не выпало читать рассказ Бирса, целый томярище которого стоит на полке рядом с прочей готической литературой, ибо рассказ Андреева немногим ему уступал. Всякий, кому доводилось читать Генри Джеймса, непременно заметит сходство этого рассказа с «Поворотом винта». Там гувернантка, тут учитель-студент, там, по мнению гг, испорченные развратом предыдущих слуг дети, тут, опять же по мнению гг, испорченные папашиным принуждением к бесконечному и безудержному веселью дети, там исчезновение бывшей гувернантки, тут невидимая жена хозяина дома, там смерти родителей в анамнезе, тут смерти хозяйской дочери и затем жены, а главное — призраки, которых видят герои-повествователи обеих книг.

Словом, лучшие традиции готической литературы в одном рассказе. Лучшие, за единственным недосмотром: если Джеймс оставляет возможности для двойной трактовки событий, то у Андреева в конце всё определено: его герой болен, и болезнь – причина всех его видений. Такой определённостью Андреев одним махом расправляется с той частью своей аудитории, которую составляли любители готических рассказов, что, однако, совсем не отменяет в высшей степени скрупулёзного следования жанру вплоть до концовки. Как и у Джеймса, какие-то явные элементы экшна отсутствуют, напряжение нарастает постепенно, с появлением новых крупиц информации или возникающих в голове гг догадок, которые он тут же «подшивает в дело». О ненормальности гг читатель может задуматься уже тогда, когда в поле зрения оказывается этакий «сбой матрицы» — перегруз сюжета одним и тем же элементом, повторенным дважды: перед нами возникают целых две отсутствующие женщины: вторая жена хозяина, чем-то настолько больная, что видеться с учителем своих детей ей заказано, и о которой мы можем судить только по звукам доносящейся до гг её игры на пианино, — и утонувшая (снова привет Генри Джеймсу) дочь хозяина от первого брака, о подробностях смерти которой («вот на этом самом месте, головой туда, ногами сюда») последний ещё в начале повествования считает необходимым с самым весёлым видом заявить. Неестественность поведения «убитого горем папаши» — первая нота в этом данс макабре, сменяющаяся неестественностью поведения всех в доме и драматическими паузами-замалчиваниями. Ясно, что папаша – почему бы нам не звать его так – пытается своей властью прикрыть внутреннюю трагедию всеобщей внешней весёлостью, но вместо лакировки у него выходит мумификация, и мумия оживает, пусть только и в представлении героя-повествователя. Слуги молчат и подчиняются, «потому что барин велел», или наоборот, «не велел», являя собой инертную массу выживанцев, которую можно встретить в любой антиутопии, и которая латентно противостоит антагонисту режима. Режим же здесь очевиден.

По традиции, всё это заключено в рамку - мы читаем всего лишь записки неизвестного нам умершего человека, из чего следует, что мы находимся на мета-мета-уровне от уровня повествователя, а это ещё более нас отдаляет от происходящего в них, способствуя большему градусу неверия и вообще восприятию информации как переданной через испорченный телефон.

Вообще у Андреева столь мастерски организовано течение сюжета, раскрывающего столько возможностей для потенциальных трактовок, что с его стороны было просто вандализмом схлопнуть в итоге все эти версии до одной. Именно поэтому ставлю 9, а не 10 из 10.

Меня пугает проза Леонида Андреева. Именно поэтому это всего лишь вторая его повесть, которую я прочла. Пугает, но притягивает – поглазеть, рассмотреть поближе, постоять в толпе зевак. Как корочка на ранке, которую обязательно надо содрать, хотя потом и останется шрам. Так и оставляешь себе шрамы его рассказами, зачем-то помнишь, вызываешь в памяти дурные подробности, но вспоминаешь потом не слова и мысли, а образы, целые картины всплывают перед глазами, стоит только промелькнуть где-то знакомому названию.

Нетрудно догадаться, о чем нам расскажет «Рассказ о семи повешенных». Именно о семи повешенных. О том, как они оказались на скамье подсудимых, как они вели себя, о чем думали, не потеряли ли лицо в ожидании казни, как приняли смерть. Семь человек – семь разных отрицаний и принятий, непохожие гнев и радость избавления. Что-то такое трусливое и мерзкое или чистое и возвышенное, у каждого свое, но глубоко личное, вытащено на свет, лежит обнаженное, распятое, все внутренности наружу. Не оторваться.

Совсем не большая, но очень тяжёлая книга, которую с наскока не возьмешь и после прочитанного ощущение тоски и безнадежности.
Оглашен смертный приговор. И вот в ожидании казни семь человек, каждый в своей одиночной камере, наедине со своими мыслями, чувствами, томятся в ожидании того, что непременно должно случиться. 5 политических - сорвался террористический акт, покушение на министра, три мужчины и две женщины, все молодые, от 28 до 19 лет, эстонец Янсон, странный мужик, убивший своего хозяина и покушавшийся на изнасилование его жены и вор, душегуб и убийца, орловский крестьянин Мишка Цыганок . Эти люди знают, что жить им осталось не долго. И каждый погружается в свое состояние. Отчаяние. Безумие. Тоска. Болезнь. Мученичество. Страдание. Автор очень тонко, точно, мастерски короткими мазками сумел передать все эти состояния, переходы от принятия до отчаяния и наоборот. И добавив при этом кусочки голубого неба, звуки, запахи то морозные, то весенние, очень остро ощущается грань между жизнью и смертью.
Очень трогательные сцены свиданий с родителями. Как родители политического совсем молоденького Серёжи Головина хотели поддержать сына. Не важно, что он аокушался на жизнь человека. Это сын. Завтра его уже не будет. Его нужно поддержать, скрывая свою боль и отчаяние.
Мать Василия. Отец не пришёл прощаться с сыном. Мать пришла, упрекала, плакала. У них с сыном не принято показывать свои истинные чувства. И как все невысказанное рвёт изнутри.
Тоска. Тлен. Мрак. Но очень сильно.

Хотя этот рассказ называется "О семи повешенных", повествует он о восьми людях, ожидающих смерти. Восьмой, а в рассказе о нем о первом пойдет речь, -- это министр, на которого готовилось покушение. Преступление было предотвращено, министра вместе с семьей увезли с планируемого места нападения в другой дворец, и был он доволен работой полиции и даже несколько бравировал вечером перед друзьями-гостями тем, что на него покушаться хотят. Пока не остался один в своей комнате. Почему-то тут вдруг пропала вся его уверенность в том, что покушения удалось избежать, и пока не миновал час его "смерти", пока не схватили с поличным террористов, он находился в страхе и ужасе.
Остальные герои - это пятеро тех самых террористов, один "профессиональный" разбойник и один батрак, убивший своего хозяина с целью наживы, ждут в одиночных камерах своей участи. Кто-то пытается осмыслить то, что предстоит, и выходит как будто на новый уровень своего развития, кто-то просто скатывается в страх, или даже в нечто близкое к сумасшествию. Так или иначе это ожидание смерти изменило каждого. Все стали другими. И хотя они все оставались очень разными, в раннее утро казни смерть их как будто уравняла. Террористы-интеллигенты как с родными общались и целовались на прощание с безродными разбойниками, хотя впервые встретились за какой-то час до казни.
Мне не показалось, что книга эта нацелена убедить, как жестоко мучаются осужденные на казнь преступники в ожидании смерти и как это плохо. Некоторые совсем не мучились, а даже просветлели что ли. И не столько даже неминуемая смерть их ужасна, сколько одинокое ее ожидание, сколько теснота помещения. Это и биологически обусловлено: в кровь выбрасываются гормоны, которые позволят организму убежать или эффективнее драться, а осужденный только и может, что кружить по камере (а напуганный министр кружил по своей спальне). Для меня это больше похоже на попытку автора осознать эту грань жизнь-смерть, когда есть время это осознать, когда очевидна неминуемость смерти, когда человек знает по сути день и час ее. Осознать это, находясь в шкуре совершенно разных людей.

И хотя описание самой казни, можно сказать, отсутствует, тем не менее, пусть "по касательной", но только тут Леонид Андреев, показал ужас и мерзость этой процедуры. Одному приговоренному, самому закоренелому душегубу, предложили избежать казни, если станет палачом (интересно, такое на самом деле было возможно?). И он отказывается, может, и жалеет потом немного, но всё же. И вот везут их всех на казнь. И те, кто везут, так вежливы, чуть ли не предупредительны. И доктор там, и священник. Все такие милые люди. И все они участвуют в убийстве, одобренном обществом, довольно регулярно в этом участвуют. Сейчас отвезут всех в назначенное место. Потом методично всех по двое повешают, потом сложат обезображенные трупы в ящик, повезут обратно. Рутина, обычная работа. И лишь один солдат, видимо, впервые участвующий в этом, бросил ружье и пошел в лес по глубокому рыхлому снегу. И чем ему этакая непростительная слабость обернется...

Я познакомилась с Л. Андреевым классе в 10м, когда по школьной программе проходили Иуду Искариота. Была потрясена, удивлена и шокирована силой тех слов. Но так и не смогла до сегодняшнего дня взять в руки хоть еще одну его книгу. Я знаю: там страшно. Там чувства что голые провода. Там резко, больно и без всяких заглаженных углов. Для меня Андреев - самый близкий к реалиям сегодняшнего дня классик.
Чувства людей, знающих, что они умрут. Знающих, когда и как они умрут. Ждущих смерти. Отдаляющих этот ужасный день. Торопящих его.
Сложно что-то сказать про этот рассказ, чтобы подготовить других перед его прочтением. Просто найдите час, откройте книгу, откройте душу. А потом подойдите к распахнутому окну, вдохните свежий воздух. И поблагодарите Бога за жизнь. Даже, если не верите. Андреев - это чистая молитва. И Вы только что молились вместе с ним.

«Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники… непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения… А тут, всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете» (Федор Михайлович устами князя Мышкина).

Литература, особенно современная, напичкана смертью настолько, что уже не обращаешь на это особого внимания после десятого убийства за пару страниц. Здесь же мы сталкиваемся со смертью как экзистенциальным феноменом. В процессе личного переживания предстоящей – и неизбежной - смерти стирается всё наносное в человеке. Остается только сущностное. И все оказываются равны. Разбойник целуется с барышней. А сердце читателя сжимается от жалости к приговоренному к смерти человеку – до ужаса примитивному, зарезавшему своего хозяина…

Маленькими шажочками продвигаюсь по произведениям Леонида Андреева. Потому что это не та литература, которую стоит поглощать запоем. И дело не в том, что тяжело читается. Наоборот. Но - иначе - очень просто захлебнуться ею. А соблазн проглотить всё за раз так велик. Потому что язык здесь изумительный: за что я и люблю русскую классику. Плюс тонкий психологизм и точность в деталях.

Прохладный воздух через приоткрытое окно. За ним голубое небо, солнце и воробьи. А на мониторе компьютера последние строки из «Рассказа о семи повешенных»: «И так же был мягок и пахуч весенний снег, и так же свеж и крепок весенний воздух». Перед глазами же последние кадры из «Танцующей в темноте» - пересчет шагов, которые остались героине Бьорк до…

Читать этот небольшой рассказ тяжело ровно наполовину. Потому что одну половину сознания, которую сразу и безраздельно захватывает повествование, контролируешь. Знаешь, что вместе с героями придешь к одной только развязке, страшной и неотступной в своем ужасе. Знаешь, с самого начала, что произойдет с ними. И какой-то очень въедчивой болью сжимаются чувства, и перелистываешь почти с благоговейным трепетом – все вперед, к неизбежному, к концу рассказа, к концу…

Но другая половина, если только чуть-чуть опомниться, сразу скажет: все в порядке. Ты жив. Это просто книга, просто герои. И не тебя ведут на казнь, и не ты томишься в камере-одиночке, судорожно глотая уже затхлый от предчувствия смерти воздух.

На какое-то время успокаиваешься. А потом, вдруг, равнодушно черные строки принимают форму какой-то дьявольской насмешки. Смерть здесь – лишь повод, зато самый чистый, самый очевидный повод показать душевные терзания. Потому что сильнее душу рвать, чем перед смертью, смертью запланированной, невозможно на этой Земле, что бы там не говорили.

Герои рассказа ведут себя по-разному, в соответствии со своим возрастом, характером, интеллектом. Точнее – они пытаются реагировать по-разному, но единый путь, скрепивший их, приведет каждого к почти одинаковому краю, дальше которого только полная потеря рассудка. В ком-то предстоящее вызовет вполне обоснованный ужас, в ком-то – внезапную для себя самого работу мысли; кто-то даже вздохнет с облегчением… А кто-то впустит в себя смерть раньше других – морально. Но как истина (часто так описываемая), вдруг осветившая все вокруг лучом, ярчайшим из возможных, - так здесь смерть, единственная наша с вами аксиома, поставит всех на один большой, но худший пьедестал.

И вот тут-то… Как-то растворяется деланная храбрость. Половина на весах стремительно тяжелеет до ста. Потому что - вот уж новость! - страшно умирать. А ведь никогда эта новость банальной не станет, согласитесь.

Время и место – особенные. Предреволюционную Россию лихорадит, сегодня вешают тех, кто сам мог бы завтра повесить своих судей. И это «завтра» уже витает над строками, в дыхании грядущей, смертоносной весны. Но чувства людей, поставленных перед фактом собственной скорой смерти, есть и будут едины. И здесь они описаны очень, на мой взгляд, хорошо, если вообще уместно говорить «хорошо» о такой теме.

Непонимающе моргаешь. Что-то внутри сместилось. И заглядываешь дальше, бестолково переворачивая последнюю страницу, будто, извиняясь за опоздание, на нее тотчас же впрыгнут новые строки, уверяя тебя в том, что «все будет хорошо»…

Переворачиваешь, переворачиваешь…

Рассказ, где Леониду Андрееву не отказывает чувство меры. Сбалансированы сюжетная увлекательность и натуралистические детали.

К смертной казни через повешение приговорены пять террористов, готовившихся к убийству министра, но схваченных заранее полицией, и два «обычных» убийцы. Тема аналогична теме произведения Виктора Гюго «Последний день приговоренного к смерти» и вставной новелле из романа «Идиот» Федора Достоевского, но раскрыта по-своему. В центре повествования – осмысление осуждёнными приближающегося конца. Что вскрывает в человеке надвигающаяся казнь? Кто сходит с ума, кто наоборот пробуждается, как человек, кто вообще слабо осознаёт, что с ним происходит...
Рассказ посвящен Льву Толстому.

Каково быть осуждённым на казнь? Каково ожидать наступление исполнения приговора? Как будет меняться человек на этом пути? Что, если бы вы оказались в его шкуре? Пережить безопасный вариант фатальной ситуации. Прочувствовав его до кончиков пальцев. А затем просто закрыть книгу. Необычный фетиш.

Если подумать, вся культура сказки строится на этом. Фильмы, книги дают нам рискованные ситуации, в которых хочется оказаться на безопасном расстоянии. Мозг ещё не успел адаптироваться и воспринимает картинку как жизнь (пользуйся). Сливаясь с героем, ты можешь стать им на время. И прожить его жизнь. Почувствовать себя в его шкуре. А затем, пройдя на кончиках пальцев по острию бритвы и всё же не упасть, выдохнуть и спокойно продолжить жить свою тихую жизнь. За это мы любим сюжеты и не можем оторваться от СМИ.

Андреев — мастер описывать душевные колебания человека. Он виртуозно ладит с костлявой рукой, которая, видимо, помогает ему писать их. Ведь так прочувствовать смерть может лишь тот, кто сам бывал на волоске от неё. Так ещё в стольких вариациях её прочувствовать. Полную обречённость. Тотальный провал. Поражаюсь, как он смог всё это увидеть в голове и не сойти с ума. Остановиться, обдумать и написать.

Перед нами простой с виду сюжет. По названию понятно, чем всё закончится. Тем не менее интерес вызывает, как люди, те самые «семь», пройдут это испытание. Что они будут думать, как дышать, что говорить друг другу? Мысли обречённого узника Андреев показывает за прозрачным стеклом. Они террористы и убийцы, но за каждым преступником стоит человек. Кого-то менее жалко, кого-то более. Синдром из Стокгольма определяет сущность этого чувства. Андреев же ловко им манипулирует, заставляя читателя сопереживать тому, кому, в общем-то, и сопереживать нечего.

А как же тут ловко раскрыта тема неправильности всего в момент перехода в мир иной? Это же прелесть. Как война у Толстого. Мы представляем себе смерть как театральную постановку. Одним словом — это необычный день, это особенный день. Каждая деталь в нём выдаёт, что это тот самый день. А тем более если казнь, то провожать так с песней и бархатом. А в жизни всё не так. Обычный серый день. Обычное настроение, да и люди без особого праздника — а тебе умирать сегодня. Как-то неправильно всё это. Невыспавшимся ехать куда-то за город, холодно, темно, тут бы поспать, а тебя через пару часов вешать будут.

Вокруг же летает неуловимая странность всего. Вот я сейчас еду и дышу, хотя вот уже скоро и дышать, и видеть всего и всех не буду. Что сказать в этот момент? Что сказать другу, что сказать врагу? Может, оставить что-то? След? Кому? А часики неумолимо тикают, и мысли лишний раз сбиваются в вопросе, о том ли думать стоит пред концом (иль думать нужно о другом)? Ощущение тотальной неподготовленности к моменту (в школе о нём не рассказывали) сковывает и разрывает сомнениями. Честь же заставляет держаться строго.

Вообще интересно эта человеческая «честь». Ведь в самом деле, любое животное побежит и будет до остервенения бороться до последнего, умрёт в бою, но не даст себя взять. А человек. Венец творения. Готов сдаться и шагать к удавке своими ногами. Зная, что на этом всё. Объясняется всё это совестью, честью и прочими абстрактными вещами (или?), которые так не свойственны нашим братьям меньшим.

Венец венцом, но с ним был артефакт.
И вшитый он, иль всё это прошивка соца?
Вопрос большой. Чего он стоит только?
Ведь автор у прошивки сам из соца.

Мне больше всего в книге запомнился конец. Наверно, потому что я люблю природу. Этот запах утра. Рассвет. Где-то вдалеке море. На улице зима. Снег. И в это прекрасное утро, которое нельзя запечатлеть ни одним снимком. Я стою в кругу семи обречённых. Хочется пожить. Сказать всем: «А пойдём сегодня целый день гулять». Столько много дел нужно сделать. Муся рядом, такая молодая, розовощёкая и красивая. И небо такое светлое и прекрасное. Какой чудесный мир. Иди на все четыре стороны. Всё так доступно. Всё так свободно. Всё так красиво. Вот только...