Нана

Великий Золя как всегда заставил меня мучиться от омерзения. Так получилось, что я сейчас одновременно читаю романы, в каждом из которых есть проститутка. Так вот подобного омерзения у меня нет ни от кого, кроме Нана. Не в профессии дело, само собой, а в душевной пустоте, однобокости, развращенности и нравственной близорукости. Натурализм Золя превратил вполне симпатичную и милую юную актрису в мерзкое чудовище, которое ногами попирало огромные состояния и обожавших его людей. Меня нельзя назвать жестокой, но конец меня даже обрадовал. И поделом!

Невероятно красивая и страшная история о том, до каких глубин может пасть человек, позволивший взять своему животному началу верх. Повествование о женщине-животном Нана, озабоченной лишь постельными утехами и тщеславием, которая по щелчку пальцев обращала в себе подбоных мужчин, которым не повезло оказаться поблизости от неё. Она пожирала этих мужчин, вместе с их несметными богатствами, особняками, положением в обществе, семейным счастьем. Кто-то попадал в тюрьму, кого-то она доводила до самоубийства, иные же пропадали с концами. Нана, источавшая дух порока, нёсшая разрушение и разложение всему Парижу, которая в итоге поглотила весь город, уничтожила абсолютно всех мужчин, до которых смогла добраться, погубившая даже собственного ребёнка, крошку Луизэ. Смертельно опасная куртизанка, Нана стала символом эпохи Второй империи с её повальным развратом, безнравственностью, властью животного над духовным. Вместе с кончиной этой женщины приходит конец и той эпохе, она умирает ровно в тот день, когда начинается распад Второй империи. И как распадается её страна, так распадается и сама Нана: больная оспой, долгое время пробывшая в агогии, она теряет абсолютно все свои прелести; особенно сильно разрушенным болезнью оказывается её прекрасное некогда лицо, от которого в итоге не остаётся ничего, кроме чёрных провалов, язв и гнойников. И только золотые локоны остаются нетронутыми и по-прежнему восхитительными, те локоны, благодаря которым она стала известна всей Франции как Белокурая Венера...
Блестящее произведение, безмерно скандальное в годы своего появления, но тем не менее, современное как тогда, так и по сей день.

Противно, мерзко, гадко... Не понравился ни один из героев, не понравилась атмосфера всеобщего разврата.

• Ваш театр... - произнес он медовым голоском.
• Скажите лучше - мой бордель.

Ах, обожаю Золя! До чего гадкие вещи он заворачивает так ловко в белое кружево слов. Искры высекает вовремя вкрученными фразами. Ласкает разум аллюзиями о тщете.
Золя - сплошное наслаждение низменным, животным, тем, что мы стараемся гнать от себя как можно дальше. Вот куртизанка Нана, в блеске своей пустоголовости и телесности, в блеске мотовства и безразличия ко всему. Чувства ее поверхностны, она не задумывается о будущем и прошлом, любовники - источник материальных благ. Но как же она хороша, что весь Париж падает пред ней на колени, лобзает землю, по которой она ступает, подносит ей состояния на блюдечке с золотой каемочкой.
А она хохочет, воздевает вверх пухлые руки, и даже больше ничего не делает - только тратит, тратит, тратит.
Если признаться честно и откровенно - без обиняков - то Нана вызывает в читателе и возмущение, и восхищение. Потому что легкость, с которой она все получает и теряет, ужасающа и завораживающа одновременно.
Смерть Наны абсурдна, и это восхитительно, право, восхитительно! Так и должна заканчиваться книга, подобная этой.
И вот блеск обнажает нам свою оборотную сторону.

Ах, до чего же хорошо, до чего же дивно!

Все происходило именно так, как было заявлено в аннотации: к ногам безумно-неотразимо-притягательной куртизанки с "птичьим мозгом" преклонилось развращенное, загнившее общество буржуазного Парижа. Вот он крах Второй Империи! В предреволюционной Франции все окончательно погрязли в разврате, моральные ценности уже не имели значения, а людьми правили глупость, жадность и животная похоть.
Я предполагала, что кульминацией романа будет трагическая смерть Нана, которая, как мне казалось, погибнет от руки одного из своих многочисленных любовников. Но конец был куда изощренней: Нана умерла от болезни, которая уничтожила единственное ее "оружие" - ее великолепное тело. Автор не скупился на слова в последней главе, мне казалось, что я уже начинаю слышать это страшный, зловонный запах разлагающегося трупа.
Единственный персонаж, который вызывал у меня симпатию и сочувствие, это сынишка Нана. Который, казалось, становился физически слабее с каждым разом, когда его мать опускалась все ниже и ниже, превращаясь из человека в животное, которым движут лишь инстинкты.

В общем, не совсем моя книга, мне немного чужды подобного рода сюжеты. Хотя, если абстрагироваться и не рассматривать роман только как жизнеописание одной бездарной актрисы - куртизанки, было весьма интересно и познавательно узнать, как выглядело общество на закате Второй Империи.

Изложение менее красочное и эмоциональное, по сравнению с Западней. Характер и помыслы главной героини пытался понять весь роман, но впечатления все равно сложились противоречивые. Конечно, она не повод для подражания, конечно она дитя эпохи, сформированное обществом, на что Золя постоянно указывает, но в сравнении с Жервезой какого-то сострадания не вызывает.
Общество выглядит недоброжелательным и отталкивающим. Кто-то своей напыщенностью, кто-то предельной бесхребетностью.
Понравился фрагмент с кровью на ковре, затираемой "подошвами других мужчин" По сути в этом и есть отражение происходящего на страницах. Алчная женщина готова проливать чужую кровь.и забывать о ней в кратчайшие строки, а ослепленные мужчины готовы страдать во имя своих фантазий и плотских утех.
Мораль, вероятно, в том, что жить одним днем не всегда правильно, особенно в эпоху больших перемен.

Работает над книгой Э. Золя в Медане, на своей вилле, которую он приобретает незадолго до этого за девять тысяч франков, чтобы в тишине и покое завершить цикл Ругон-Маккаров. Г. Мопассан покупает для него лодку за семьдесят франков, дает ей имя «Нана» и вместе с другими друзьями-писателями (Алексис, Сеар, Гюисманс, Энник) будет обсуждать здесь с Э. Золя «Меданские вечера», для которых напишет «Пышку».

В ходе подготовки Э. Золя побывал на ужине у одной куртизанки на бульваре Мальзерб, в особняке Вальтесс де ла Бинь. Гости, которые посещают Э. Золя в Медане, делятся подробностями, которые были бы полезны для книги: табльдот на улице Мартир – не продукт воображения писателя, как, впрочем, и прейскурант сводни. В книге есть герои, у которых есть реальные прототипы: Фошри – хроникер Миранда, Фонтан – Коклен Младший, Миньон – супруги Жюдик, Люси Стюарт – Кора Перл. Театр Варьете был тщательно осмотрен (в этом Э. Золя помог автор оперетт Л. Галеви), к тому же автор уже поставил не одну пьесу и был знаком с театральными кулисами в целом. Реалистичным является даже упоминание об эпидемии оспы в год начала Прусской войны.

Роман Nana публикуется с 1879 по 1880 гг. в газете Le Voltaire, затем отдельной книгой издательства Шарпантье – в феврале 1880 г. На начало публикации приходится статья «Экспериментальный роман», в которой освещались принципы натурализма. Но во многом Э. Золя их нарушает: к примеру, местами трудно сказать, что повествование остается беспристрастным, так как временами в отступлениях проглядывает интерпретация событий. Но выход за пределы доктрины лишь увеличивает художественное богатство и достоинства произведения.

Книгу заказывали на год вперед. Первый тираж разошелся настолько быстро, что пришлось приступать к новому тиражу буквально в тот же день (книга активно рекламировалась в Вольтер). Как и планировал автор, книга стала скандальной, и шквал враждебной критики накрыл имя Золя, снова обличая его в порнографии и «босякократии». В сущности, это вызвало еще больший интерес к книге.

Вот пример отзыва Л. Ульбаха, по которому до этого прошелся писатель в «Современных романистах»: «Маркиз де Сад верил, будто его мерзкие и непристойные книги... способствуют нравственному оздоровлению. Из-за этой мании его заперли в Шарантоне. Мания, которой подвержен Золя, не так опасна, и в наши дни целомудрию порой предоставляют самому мстить за себя. Но «Нана», как и «Жюстина», говорит о наличии патологии... Это повышенная возбудимость честолюбивого и бессильного мозга, который приходит в волнение от чувственных видений».

На фоне всеобщего недовольства выделялся красноречивый ответ Э. Бержера в La Vie modern: «Поверьте, не стоит, право, не стоит слишком громко кричать о скандале и делать возмущенное лицо, потому что у нас перед глазами слишком похожий портрет. О святая буржуазия, моя мать, не прячь краснеющего чела за веером твоих предков! Вот человек, который сказал тебе правду в глаза, и тебе не остается ничего другого, как держать язык за зубами. Тем хуже для нас, если явился человек, который ничего не боится и дерзко подносит факел к грудам нечистот... По крайней мере он делает свое дело честно, грубо и никогда не идет против своей совести. Браво!» Друг Э. Золя, Г. Флобер, знакомый которого сообщал автору детали о жизни полусвета за обедом в Английском кафе, был поражен романом и отмечал живость французской речи в книге.

За литературным следовали успех театральный и финансовый. Э. Гонкур не без зависти запишет в «Дневнике»: «Золя торжествует, он заполнил собой мир, гребет деньги лопатой, но ни более веселым, ни более любезным он от этого не сделался».