Тускуланские беседы

...кто умеет разговаривать с самим собой, для того не нужны собеседники.

...и как на состязаниях благороднее всего смотреть и ничего для себя не искать, так и в жизни лучше всего созерцание и познание вещей.

Презирать людские мелочи, пренебрегать смертью, терпеливо переносить боль и труд — все это в соединении с здравым суждением и смыслом обнаруживает мужество сильное и стойкое; разве что пылкость, стремительность, напористость в наших действиях дают подозревать в нас и гнев.

Итак, человек, умеренностью и постоянством достигший спокойствия и внутреннего мира, которого не изъест горе, не сломит страх, не сожжёт ненасытное желание, не разымет праздное ликование, — это и есть тот мудрец, которого мы искали, это и есть тот блаженный муж, для кого нет ничего столь невыносимого, чтобы падать духом, и ничего столь радостного, чтобы возноситься духом.

Но что больше всего надобно заметить: когда тоска смягчается со временем, то это смягчение происходит не от самого течения времени, а от повседневных раздумий. Ведь если предмет остается тем же самым и человек тоже, то что же может измениться в этом положении, когда и страдающий, и причина страдания остались неизменны? Очевидно, не само течение времени, а именно долгое размышление показывает, что предмет боли не есть зло.

Понять, что боль бесполезна и что принимать её на себя — дело пустое, — разве это не вернейшее средство избавиться от боли? А если от неё можно избавиться, то значит, с нею можно и не встречаться совсем: иными словами, надобно признать, что горе — это следствие нашей собственной воли и выбора.

...все труды бывают терпимы, если цель их — благородная известность.

Стало быть, главное — только в том, чтобы владеть собой. Как это бывает, я показал; и эти раздумья о том, чего требуют от человека терпение, сила и высокость духа, не только сдерживают душу, но и некоторым образом заглушают боль.

...порешим, что вся суть хорошей жизни — в силе души, в высокости духа, в презрении и пренебрежении ко всем людским делам и, наконец, во всяческой добродетели.

...зани­мать­ся фило­со­фи­ей. Насколь­ко полез­ны эти заня­тия для дру­гих, не мне судить, для меня же это было сре­ди обсту­пив­ших меня невзгод и тяг­чай­ших горе­стей един­ст­вен­ное облег­че­ние в моей уча­сти.

Но Пифа­гор не толь­ко при­ду­мал сло­во «фило­соф» (то есть «любо­мудр»), он и саму фило­со­фию рас­про­стра­нил шире, чем преж­де.

Ведь для нас не так важ­но, зло или не зло есть боль, как важ­но понять, чем укре­пить душу про­тив боли.

Но страх – это тоже горе, только причиняемое не тем, что есть, а тем, чего еще нет. Освободиться от горя – значит освободиться от страха.

Когда Лиси­мах гро­зил Фео­до­ру смер­тью, тот отве­чал: «Вели­ка важ­ность! любая ядо­ви­тая муха сде­ла­ет то же».

...кто уме­ет раз­го­ва­ри­вать с самим собой, для того не нуж­ны собе­сед­ни­ки.

А если Гомер, изо­бра­жая сво­его чудо­вищ­но­го и дико­го Поли­фе­ма, заста­вил его гово­рить с бара­ном и завидо­вать бара­ну, что он может идти куда гла­за глядят и брать, на что гла­за глядят, то и здесь поэт не ошиб­ся: ведь сам кик­лоп ничуть не умнее, чем баран.

Да и что это за оте­че­ство, кото­рое изго­ня­ет людей достой­ных и муд­рых?

Нако­нец, самый убеди­тель­ный и про­стой довод для тех, кто мерит жизнь наслаж­де­ни­ем: где оно дости­жи­мее, там и воз­мож­на бла­жен­ная жизнь. Поэто­му на все жало­бы Тев­к­ра доста­точ­но одно­го отве­та: «Где хоро­шо, там и оте­че­ство».