Детство Иисуса

Наконец-то я поняла, каким словом могу охарактеризовать полуреалистично-мутные миры Кутзее — они не сумасшедшие и не фантастические, а контуженные. Как будто рядом с ними взорвалось что-то грандиозное, но их зацепило только условно, и теперь они ходят вроде живые, но метафорически перегруженные и слегка неестественные. Хотя эту неестественность трудно категоризировать, как, например, в фильме «Лобстер». Ты её прекрасно видишь и ощущаешь, но так чтобы одним ясным предложением повесить ярлык — не получается.

Я не знаю, насколько правдива байка про то, что Кутзее хотел назвать книгу по-другому, чтобы имя персонажа раскрывалось только в конце, а не портило спойлером обложку. Если твой масштаб «кутзеевский», а того требует художественный замысел, то наверняка даже самые упёртые издатели пошли бы навстречу. Моя паранойя по-прежнему говорит, что это ещё одна игра: ты знаешь концепцию персонажа уже из названия и оцениваешь всё происходящее с этой метафорической подложки сразу же, но при этом создаётся вороватое ощущение, что это слегка запретно, автор задумал не так. Вот хотел он такой твист в конце, который заставит по-новому взглянуть на все события в книге, а не получилось, можно с самого начала читерить и подглядывать за кулисы. И мы с вами к этому лакомому запретному плоду немного причастны.

Второй довод в пользу этой хитрованской версии — если бы читателя с ходу в библейскую тематику не макнули носом, то найти её было бы очень сложно до пресловутого твиста. Мир Кутзее никогда не даёт близкие метафоры, всё как-то на уровне дыма и полутонов, так что надо действительно стараться их искать и знать где. Без спойлера в названии это пройдёт только у самых свирепых читателей, завёрнутых в синюю занавеску (и при этом умудряющихся смотреть в нужном направлении).

С другой стороны, такое название может оказать и медвежью услугу, создавая ложное впечатление, будто книга связана с религией. Многие таких книг боятся, как огня, но «Детство Иисуса» с религией не связано, а больше говорит именно про Иисуса. Он уже давно не просто библейский персонаж, а некий общекультурный мем. Роман во многом затрагивает тему веры, но не веры в сакральное или божественное, а опять же — веры в общекультурном значении. Так что не нужно назубок знать Библию и мгновенно улавливать отсылки и цитаты, не нужно вообще интересоваться христианством, чтобы читать этот текст.

Те же, кто помнит библейские сюжеты хотя бы на уровне «слышал, где звон», получат чуть больше удовольствия, но почти всё оно будет от собственных интенсивных интеллектуальных попыток трактовать происходящее. Действие происходит в странном потустороннем месте, где лежит пелена забвения, меняются имена и теряется ещё что-то живое и многомерное от человеческой личности, но мы так и не узнаем, что это пространство — лимб ли, метафизическая проекция мира или просто ещё одна огромная метафора. Персонажи в этом мире будут неуловимо потеряны, лишены сомнений, глубины и поиска, кроме редких отдельных искр. Святой дух, он же апостол, он же ещё сорок тысяч версий, кем он может являться, будет опекать маленького Иисуса неумело и коряво, отвлекаясь на собственные совсем не такие духовные вопросы. А Иисус при этом будет искать не столько отца или даже Отца с большой буквы, сколько мать — хоть с какой буквы, лишь бы нашлась. Вот только искать в мутной воде не так-то просто, и волей-неволей снова встаёт вопрос, который задают рты, забитые болотным илом: «Отчего ты так убеждён, что нас надо спасти?»

300 страниц крупным текстом, но я думала, что моя голова взорвется:
уныние,
философия,
безысходность,
философия,
глупость,
философствование,
бред про крыс, какашки,
философия,
мутный конец.

Однако подчерпнула, что, если вас окружают добрые друзья, то вы и сами становитесь добрее и лучше. Единственная незамороченная мысль.

Таким образом, не открылась для меня книга. Не зацепил ни один вытянутой из пальца философский вопрос.

Не заинтриговал ни один поворот минимального сюжета: мужчина средних лет и юный мальчик приплывают в новую жизнь, ищут мальчику маму, а мужчине - утешение его плоти.

Вердикт: понравится людям, любящим погружаться в сложные философские сети и умеющим из них выбираться без моральных потерь.

О, это редкое и удивительное чувство, когда прочитал книгу, что прочитал — толком не понял, и все равно остался вполне довольным.

Главные герои, взрослый мужчина и маленький мальчик, прибывают в другую страну, чтобы начать новую жизнь. Они не отец и сын и даже не родственники. Им дают новые говорящие имена — Симон и Давид, потому что так начинается другая жизнь — без прошлого, с новым именем. У Симона высокая цель — найти мальчику мать. Поначалу кажется, что речь о родной матери, но потом оказывается, что Симон просто уверен, что родная мать это так, есть куда более важные материи. Как ни странно, «истинная» мать, опознанная Симоном, действительно находится (сперва слегка ошарашенная тем, что ей сунули ребенка), но непонятно, к добру это или к худу. Сам Симон остается в качестве «дяди» и «заступника», что, по его убеждению, даже гораздо лучше, чем «отец». Так и живут, решают бытовые проблемы, философствуют от случая к случаю.

В этой истории непонятно немногим меньше чем ничего. На первых порах кажется, что Симон и Давид беженцы, но для человека из бедной страны у Симона впечатляющие представления об удобствах, создается впечатление, что он приехал из среды более комфортной и удобной. Зачем? Почему? Непонятно. С мальчиком его свел случай. Давид сначала предстает обычным ребенком, потом слегка странным, удаляющимся от реальности; путаницы и сомнений добавляет название книги. Симон и Инес, как зачарованные, потакают ему, по разным причинам, но по одному убеждению — оба свято верят, что Давид — исключительный ребенок. Мне было сложно определиться с отношением к нему — иногда проглядывало в нем нечто необычное, чуть потусторонее, а иногда казалось, что малыш просто мается дурью. Местами он казался призраком из новозаветных апокрифов в бескрайнем метафорическом пространстве, местами — самым обыкновенным мальчишкой в небольшом испанском городке.

Если целью автора было озадачить читателей и критиков, то задача выполнена блестяще. Провести определенные параллели можно, но в повествовании угадываются очертания собственного мира автора, поэтому если кто и может разобраться в происходящем, то только он — да и то неточно.

Что особенно удивительно, пребывание в этих малопонятных метафорических буднях было довольно приятным, и, думаю, мы с Кутзее еще увидимся.

Данное произведение произвело впечатление как непонятое самим автором. А если и понятое, то, явно, не до самого конца. И именно это удивляет больше всего. Несмотря на то, что я очень даже неплохо еще с детства знаю текст Библии, особенно Нового Завета, аллюзии и отсылки к упомянутым источникам прослеживаются очень слабо, едва ли не притянуты за уши (благодаря названию книги).
Герои бесячие, текст испещрен намеками на намеки - иначе это не воспринимается.
Все тлен, но меня этим не проймешь.
Кутзее, ты для кого писал-то книгу? И все-таки планирую занести тебя в любимые авторы.

Связный и длинный текст это так нудно и утомительно. Напишу просто немного разных мыслей, которые возникли во время чтения и которые я записал. Каждая мысль – отдельная самостоятельная часть, которая никак не связана с предыдущей или последующей. Они часто напрямую не связаны даже с самим текстом произведения.

Недавно прочитал книгу «Дом странных детей». Сейчас читаю Кутзее. Кажется, что в этом мире что-то не сошлось, произошёл какой-то сбой – перепутались названия, и книгу, которую на самом деле надо было назвать странной, так почему-то не назвали. И прямоугольник маст-рид тоже приклеили не туда.

Наши желания – иллюзии. Кутзее читает русских авторов. Кажется он перешёл с Достоевского на более серьёзные наркотики. Или просто принял-таки буддизм. К иллюзиям нас подталкивает вполне реальное - физическое. Обладая этим физическим или наблюдая его, мы сразу же начинаем строить иллюзии, в голове начинают спонтанно происходить мысли (да, «происходить мысли», sic!) Увидев яблоко, мы можем подумать о танке; увидев женщину, мы можем подумать о велосипеде и сразу же следом о твороге. Прочитав “Детство Иисуса” можно, например, написать вот это.

С чего начинать? В один момент я понял, что не важно с чего. Главное – просто начать и тогда уже дело, получив начальный импульс, начинает движение и движется, развивается, растёт, приобретает форму и становится законченным целым.

Сарамаго написал «Евангелие от Иисуса». Кутзее написал «Детство Иисуса». На Сарамаго ополчились христиане за такое кощунство. На Кутзее они явно бы хотели ополчиться, ибо название крайне провоцирующее, но скорее всего читают и не могут найти на что ополчиться. Да, есть совподения. Да, местами схемы повторяются. Я, как убеждённый с#танист, хотел порадоваться очередному искуссному литературному кощунству, но мне не удалось найти чему радоваться; так же и христианам не удасться найти ничего к чему бы придраться.

Аллюзии, аллегории, реминисценции и прочие страшные слова. Ох, они ещё и непонятные! Они тут повсюду. Эталон постмодернизма. Читаешь и видишь, и чего-то чувствуешь, и вроде бы смутно понимаешь, но всё это на таком интуитивном уровне, так туманно, так неуловимо эфемерно, и не хочется разрушать эту эфемерность. Местами даже не пытался осмыслить происходящее. Было хорошо и без этого. Авторская интенция временами легонько щекочет, но вылавливать это пёрышко и делать его явным не хочется. Зачем всё доводить до конца? Можно иногда просто наслаждаться процессом. Иногда лёгкое ощущение приятнее, чем финальный экстаз. Иногда вино вкуснее в процессе, чем в результате, когда ты уже не чувствуешь вкуса, а просто заливаешь в себя по энерции жидкость.

Всё начинается просто. Прсотые слова. Простые предложения. Немного непонятно. Всё как во сне. Минимализм. Испанские слова. Непонятно. И ссылок нет с переводом. Одна физика. Грубый материализм.

Потом начинаются настоящие дремучие заросли метафизических джунглей, где самый искушённый бодрийяровед сломит ногу, потом вторую, а потом его засосёт в болото так, что даже пузырьков на поверхность не выбросит. Потом так плавно, просто, незаметно даже для глаза вооружённого микроскопом и литведовским дипломом, начинается медленное скольжение в лёгкий трэш. Может не в лёгкий даже, но в достаточно такой добротный трэш, не в тот трэш, как Металлика, или Слайер, или Мегадэт, или Пантера, а в такой трэш, как «Норма», или «Голый Завтрак», или ещё во что-то схожее, невообразимое, где своя атмосфера, своя стратосфера и вообще творится такое, что даже самая тургеневская барышня задасться прямым таким вопросом «что за п#здец тут твориться, мать вашу!?»

Слава биохимии нашего организма, вещества отпускают обычно достаточно быстро и на долгое время вырабатывается стойкое отвращение к их повтороному приёму. Но случаются флэшбэки!

…и ещё я Шкловского вспомнил с его остранением. Оно тут везде. Тут вообще всё это одно большое остранение. Возникает подозрение, что Кутзее писал это под впечатлением от толстовского “Холстомера”.

Евангелие. Оно разорвано на маленькие лоскутки и попрятано в тексте. Евангелие разорвано, почищено, замазано и припрятано. Где-то слово, где-то два, где-то очень схематично сюжет передан. Мальчик всё время хочет кого-то воскресить, спасти, мечтает стать иллюзионистом или фокусником. Он говорит, что никогда не видел своего отца. Но нет, это всё же не то, за что христиане могут сжечь эту книгу, а сатанисты поставить её на полочку рядом с ЛаВеем.

Два плюс два равно что угодно и это не Большой Брат так говорит мне. Можно быть Дон Кихотом и видеть мир по-своему, при этом не быть психом. Можно видеть мир как все и ещё видеть его по-своему. Кажется, после “Чапаева и Пустоты” это второй роман действие которого происходят в абсолютной пустоте.

Нонконформизм. Кутзее мне говорит, что я могу писать рецензию как хочу. Я хочу её писать вот так. Это не каноничный образчик, но если я так вижу, я так хочу, я так считаю правильным, то разве я не могу так поступить и написать рецензию именно так и назвать это рецензией? И ничего страшного, что я не говорю, как принято в рецензии, понравилось мне или нет, или что именно мне понравилось, или что именно не понравилось, и не пересказываю сюжет. Пускай это будет метарецензия. Такое вот неупорядоченное отражение моего сознания, параллельная книге реальность, происходившая в то же самое время – параллельно! – когда я читал книгу.

Перечитываю этот текст недорецензии, вспоминаю книгу и думаю о том, что в моей голове творится совсем не то, что должно бы. Почему это, когда книга о другом? Где-то очень глубоко внутри происходит осмысление информации, потом осмысление осмысления, потом ещё и ещё, цепочка продолжается и продолжается, и в итоге конечный результат, – то что стало этой недорецензией, - всё же связан с изначальным текстом, но при отсутсвии видимых утерянных связующих звеньев, кажется чем-то далёким от текста книги. Знаете что такое симулякр? Вот эта рецензия – симулякр.

Кину ещё один камень в “Дом странных детей”. После него у меня в памяти остался сюжет. И всё. Во время и после “Детства Иисуса” у меня в голове возникали мысли. Сюжет? Возможно. Мысли в голове, лучше чем сюжет – это и есть цель хорошей литерутры. Мне кажется, что не важен текст сам по себе, а важно его восприятие. Книга Кутзее именно об этом. Это моё восприятие этого произведения, это главная мысль для меня, которую я вынес.

Джон Максвелл Кутзее – современный южноафриканский писатель, обладатель Нобелевской премии и двух Букеровских, в этом году чуть не повторил успех и не получил последнюю в третий раз. Его новый роман «Детство Иисуса» был внесен в шорт лист Букеровской премии. Во всяком случае, критики со всего мира дружно хором поют оды творчеству прозаика, и лишь изредка прорезается голосок одного-другого несогласного критика. В чем успех книги?

Как сознается Кутзее «Детство Иисуса» - роман-ребус, разгадать который до конца и правильно практически невозможно. Как это обычно бывает в творчестве прозаика, сюжет книги не главное, главное – внутреннее содержание, аллегория, скрытый смысл и подтекст. Этим оправдывается вполне плоский сюжет. Сорокапятилетний Симон вместе с пятилетним подопечным воспитанником Давидом приплывают в выдуманный городок Новилла, чтобы начать жизнь с чистого листа. Откуда они прибыли – неизвестно, равно как и причину их вынужденного переселения (война, нищета?). Локализовать на карте Европы испаноговорящий городок Новилла тоже не представляется возможным. Читатель интуитивно понимает, что герои прибывают в «упорядоченную» Европу с ее лагерями и поселениями для беженцев. Кутзее «не окрашивает» героев. Мы не знаем какой они расы, цвета кожи и вероисповедания. Для автора такой унифицированный подход к человечеству оправдывается сегодняшними и будущими реалиями. Дальше только смешение рас. В такой мультикультурной Новилле герои книги ведут тихую упорядоченную жизнь, постепенно лишаясь прошлого, обезличиваясь и «унифицируясь». Мальчик Давид не совсем обычный, образ его мышления и речи (так и просится слово «проповеди») кажется, опережают время. Его детские годы – аллегория на детство Иисуса. У него, как и в сына Божьего, есть свои последователи (точнее те, кто принимает его умозрения за истину – Инесс, Симон). Постепенно «паства» Давида растет, по мере продвижения по неопределенной стране. Они прибывают в другое поселение для беженцев, чтобы начать все с чистого листа. История бесконечная, снова закручивает на своем колесе героев, чтобы вернуть в исходную точку.

Эта книга имеет двойное дно. Сначала кажется, что просто читаешь историю о двух эмигрантах в чужой стране, об их попытках ассимилироваться, о жизни в лагерях для беженцев. Но стоит вчитаться внимательней и на поверхность вынырнет тонкая аллегория на юные годы жизни Иисуса, на его «чужеродность» в мире той древней эпохи. Необычная книга-ребус, которую, я уверенна, можно «разгадать» и по-другому при повторном чтении. К этой книге нет одного универсального ключа, у каждого читателя он свой. Интеллектуальная, глубоко символическая и небанальная книга!

Притча о новом мире? Социальная антиутопия? И да, и нет. Кутзее напластовывает смыслы один за другим. Можно рассматривать их как отдельно, так все вместе в целом. Это и история о необычном ребенке (или шире человеком), этаком маленьком индиго-Кихоте (не зря Кутзее отсылает нас к роману Мигеля Сервантеса). И религиозная притча, сильно напоминающая "Дорогу" Кормака Маккарти и "Город за рекой" Германа Казака. Как в первом романе есть отец и сын, есть новый и старый миры. Симон, герой произведения Кутзее, ещё хранит память по старым временам как и герой-отец "Дороги". Давид - это человек нового времени и его же олицетворение, метафора. Как Роберт Линдхоф в "Городе за рекой" (по мере повествования выясняется, что это город мертвых) герои Кутзее прибывают в некий город, где жители живут серо и безлико, без чувств, что сильно напоминает атмосферу немецкого романа.

Имена в романе говорящие. Новилла - nova vilaĝo на эсперанто (возьму идею Андрея profi30 ) - новая деревня, метафора новой жизни. Симон - слушающий, внимающий (ивр.), Давид - любимый (ивр.), Инес - чистая, непорочная (исп.). Можно предположить, что Симон - осовремененный Иосиф, Инес - Мария, Давид - Иисус. В пользу последнего говорит и постоянное желание излечивать, возникающее у мальчика.

С другой стороны это столкновение иррационального (Давид) и рационального (Симон). Роман о том, как наш современный выхолощенный, обросший кучей правил и условностей, мир превращается в город мертвых, где есть только одна благая воля и нет места эмоциям, где люди не соответствующие шаблонами и стандартам становятся изгоями, вечными скитальцами.

Он определенно что-то подсыпает в свои книги, в промежутки между буквами. Ты говоришь себе: я разгадала секрет Кутзее, он не хочет маяться со своей болезненно увеличенной совестью в одиночку, беззастенчиво пользуясь писательским даром, чтобы заражать ею других. И вот уже вместо того, чтобы спокойно получать от жизни удовольствие тридцатью тремя возможными способами, читатель мается болью несчастных дикарей и старика судьи ("В ожидании варваров"), а когда маятник качнется в другую сторону - снова терзается, на сей раз болью "бывших", когда права дикарей признаны и они начинают устанавливать свои варварские порядки ("Бесчестье") Но со мной этот номер не пройдет, карету, мне, карету, сюда я больше не ездок. И... берешь "Детство Иисуса".

Уже настроенная страдать за други (недруги,как вариант) своя, Ожидая острых сюжетных коллизий с религиозными аллюзиями, (даром ли такое название?) Да только на сей раз чаяния окажутся иллюзией. Не будет столкновения интересов, а к новозаветной истории происходящее с героями можно будет отнести не в большей,чем любой другой текст, мере. Что не помешает тебе старательно протягивать ниточки от нее ко всем местам романа, имеющим хотя бы подобие выступа, не огорчаясь очередной нитью, провисшей в пустоте.

В какой-то момент ловишь себя на мысли, что здесь комфортно. Да, скудно и нет определенности в положении героев, и занятия их странны. Но тебе не больно. Ты очистилась. Вы все теперь очистились от прошлого. Постой, ты хочешь сказать, что убогий социализм, описанного в книге: "от каждого по способностям, каждому по труду" и "все равны, но некоторые равнее" и "с голоду не помрешь, но если хочешь разнообразить рацион мясными блюдами, можешь поохотиться на крыс" - толка есть светлое будущее всего человечества? Не хочу, эта история аполитична в той же мере, в какой далека от религии.

И асексуальна. Это не феминистский роман, хотя на определенном этапе может таковым показаться, и когда девушка говорит мужчине, что не находит удовольствия в том, что он станет засовывать в нее часть своего тела, к феминизму ее слова имеют примерно столько же отношения, сколько название к религии. Положим, женщины склонны говорить о сексе в таком ключе, но с мужчиной-то иначе, нет? Нет, в точности так же. Он трепыхается по инерции, находя утешение, не доставляющее многой радости, в объятиях соседки. Но с видимым облегчением обрывает связь. Он делает вялую попытку стать клиентом публичного дома (тут по записи и "заполните вот эту анкету в четырех экземплярах"), да так и не доводит до конца.

Мы добрались до Кафки, потому что "Детство Иисуса" отчасти "Замок", в котором остался абсурд, но из него вынули заряд отчаяния, заменив нежностью и заботой персонажей, направленными на мальчика. А теперь я скажу вещь, которая для меня в интерпретации романа очевидна - это на самом деле история пришествия в мир божьего сына. Только в реалиях эпохи Водолея. Вместо четко определенного Отца, совершенно неопределенный дядя; вместо родившей Его Девы - нерожавшая девственница; вместо бегства четы в Египет, общий исход человечества на поля асфоделей; вместо хлева, в котором животные, обреченные стать едой - вовсе никаких животных, каких можно было бы счесть за домашний скот, во всем пространстве романа.

Водолею Кутзее нет необходимости специально моделировать эту вселенную, она берется им интуитивно. Два управителя знака, Сатурн и Уран, в равной мере насыщают книгу своими энергиями. Холодный, ригидный, замкнутый, тяготеющий к структурированию и классификации, склонный к аскезе Сатурн - это сдержанность в проявлении чувств, характерная для персонажей, на фоне которой порывы Инес выглядят почти непристойными. Хм, не хотелось бы вспоминать, но разного рода отхожие места тоже по части Сатурна (помните какашки?). Яркий, революционный, андрогинный, непредсказуемый, ниспровергающий авторитеты, берущий знания из воздуха, питающий склонность к коллективным действиям и более прочих тяготеющий к абсурду Уран - это атмосфера романа, это мальчик Давид и его способ взаимодействия с действительностью.

Ну вот. А вы говорите мракобесие. Астрология в большинстве случаев не попытка облегчить ваши карманы на определенную сумму, а всего лишь удобный ключ, открывающий двери, которые другими ключами не открываются. Ах да, перевод Шаши Мартыновой очень хорош, я читала эту книгу вслед за"Бесчестьем", переведенным Сергеем Ильиным, лучшим в моей табели о рангах, и не почувствовала снижения планки. Книга совсем другая и перевод совсем другой, но хорошо.

На мой взгляд эта книга о взаимоотношениях людей: родителей и детей, детей между собой, детей и учителей, учителей и родителей, друзей, возлюбленных, коллег. Разных возрастов, убеждений, социальных групп и так далее. Главный герой ищет смысл жизни. Пытается понять себя и других. При прочтении мне казалась что я читаю о новом мире, анти утопии. Люди живут в гармонии и с "благими намерениями" , но это так скучно и пресно. Мальчик же выступает раздражающим фактором очень хочется его "вписать в рамки", заставить подчинятся правилам и обществу. И в конце книги герои начинают жизнь с чистого листа, но остается такое убеждения что это не новая жизнь, а просто "бег по кругу". И все повторится опять и опять и опять... Послевкусие осталось следующее, вопросы на которые хочется ответить самой себе : "Что мне мешает изменить свою жизнь? Жить так как мне хочется? Покинуть серый город, офисную работу и "пресных" людей?".
И в конце - как все таки важна роль матери в жизни ребенка...

Наверное так было бы правильней поступить. Чтобы читатель, перевернув последнюю страницу, воскликнул: "Ах, вот о чём эта книга!"А тут сначала читаешь название, напридумываешь себе, бог знает что, а книга-то и не про того Иисуса вовсе да и, кажется, вовсе про никакого. Нет здесь персонажа с таким именем, а аллюзии на библейский сюжет слишком глубоко спрятаны, чтобы я могла их понять.

Ничего не имею против сложных книг, в которых нужно искать ответы, разгадывать загадки, открывать смыслы. Но одно дело задача "со звёздочкой", доступная многим, а другое — доказательство теоремы Пуанкаре, которую только Перельман и понял. "Жизнь Иисуса" для меня именно что теорема Пуанкаре. Если бы книгу писал не Кутзее, я бы сказала, что она лишь нагромождение пустых философствований и бессмысленного действия.

Впрочем, мне многое понравилось. Проблема в том, что я прониклась частностями, а общую концепцию так и не сумела ухватить. В город, где живут как будто бы одни беженцы, прибывают новенькие — сорокапятилетний Симон и пятилетний Давид. Имена условны, возраст тоже. Данные записали специальные службы. Давид и Симон не родственники, просто одинокие люди, встретившиеся на корабле. В городе все говорят по-испански, но место это не совсем реальное. Настолько, что вначале у меня появились мысли о загробном мире. Здесь все спокойны, бесстрастны, довольствуются малым, порой совершают бессмысленные действия, но в целом жизнь тиха, спокойна и ужасно скучна. Симон такого не выносит.

Начало книги напоминает произведения Кафки с их абсурдностью. Потом начинаются философские монологи в стиле Платона. Здесь все философы: маленький мальчик выдаёт не по годам мудрые мысли, портовые грузчики ведут долгие дискуссии о бытие. Действие в романе лишь обрамление к философскому трактату.

Можно подумать, что давид и есть тот самый Иисус, не понятый окружающими, не такой как все. Но у меня, если честно, не срастается. О чём эта книга? О том, как жить не такому как все? О том, что покой души хуже страсти? О пользе воспоминаний? Надо ли помнить, когда все вокруг твердят, что следует всё забыть и начать жизнь с чистого листа? Про то, что только воспоминания, неважно плохие или хорошие, делают нас тем, кто мы есть? Да, об этом. А ещё о множестве вопросов, на некоторые из которых не даётся никаких ответов и нужно думать самому. Множество тем, мыслей, рассуждений, но единой картины у меня так и не сложилось. В серии ещё две книги и возможно они дадут ответы на все вопросы, но читать их пока не хочется.