– Не знаю, что с нами случилось, – по-испански сказала Шуламит, жуя огромный сэндвич, который до этого пыталась всучить Куллинейну.
– Ты имеешь в виду евреев? – спросил он.
– Нет, – ответила женщина. – Сефардов. С тысяча пятисотого года мы были главными евреями в Израиле. В Цфате, Тиберии, Иерусалиме – всюду с нами считались. В тысяча девятьсот сорок восьмом году, когда возникло государство, нас было тут больше всех, но нашим вождям всегда не хватало напористости, и к сорок дквятому году все лучшие места уже были заняты ашкеназами. И с тех пор все хуже и хуже, год за годом.

Не получив от своих коллег вразумительного объяснения, Куллинейн направился в библиотеку, где исторические труды подтвердили его общее первоначальное представление. Ашкеназы упоминались в Торе как небольшое еврейское племя, чье название стало в конечном итоге употребляться для обозначения Германии, а поскольку именно из нее евреи эмигрировали в такие страны, как Польша, Америка и Россия, большинство евреев в западном мире причисляли себя к ашкеназам. Сефардами же считались те евреи, которые сначала перебрались в Испанию, а уж оттуда в такие страны, как Марокко, Балканы, очутившись в не столь цивилизованной части мира. Между двумя общинами разгорелась междоусобная борьба: сефарды считали себя аристократией иудаизма, в то время как ашкенази были необразованными сельскими тружениками. Именно из среды сефардов вышло много великих личностей, например, Маймонид и Спиноза. И конечно же в Америке именно они составили элиту, типичными представителями которых были такие люди, как Кардозо. Но затем образование стало доступным и в Восточной Европе, ашкеназы быстро воспользовались этой возможностью и заняли главенствующее положение, а некогда высокоуважаемое имя сефардов тускнело и теряло свой блеск. Сефардами стали называть всех евреев, которые не были ашкеназами, не обращая внимания, имели ли они какое-то отношение к Испании или нет. Так что сегодня сефардами называют практически всех восточных евреев, противопоставляя их европейским. Люмпен-пролетариат – и умелые специалисты из России или Германии. Отличия двух групп не так уж и существенны: ашкеназы говорят на идиш, в основе которого лежит немецкий; многие сефарды пользуются латино, искаженным испанским. У них разное произношение иврита, в сефардийских синагогах другие ритуалы, но ашкеназийские синагоги богаче.
До появления нацизма и провозглашения Израиля различия между ашкенази и сефардами сходили на нет и практически полностью исчезли. Из шестнадцати с половиной миллионов евреев в мире не менее 15 миллионов были ашкеназы, и они контролировали все важнейшие начинания, комитеты и организации. Куллинейн усомнился, знал ли он вообще кого-то из евреев-сефардов. «Скорее всего, в Чикаго их немного».
Но после того как во Второй мировой войне было уничтожено шесть миллионов ашкеназов и еще три миллиона оказались запертыми в России, влияние сефардов пропорционально усилилось, а появление Государства Израиль с его географическим положением в Азии привело к тому, что в нем обосновалось куда больше восточных евреев, сефардов, чем европейских ашкеназов.

Он, бедняга, познал десять жен и был полон ненависти ко всем ним, пока я с Шеломит плыл себе по жизни, как человек, который спокойно спускается по реке в маленькой лодке, держа путь к морю забвения, но постоянно испытывает все новые радости от видов, которые открываются по берегам река, и чувствует постоянное удовольствие от общения со спутником, который делит с ним лодку. Шеломит – это мраморная колонна, которой суждена вечная жизнь, и если мы умрем сегодня, то восемь совершенных колонн на форуме этого маленького городка станут ей памятником, потому что в них уже обитает ее дух.

И тут фермер столкнулся с трудностью. Он не имел права произносить имени YHWH, да, по сути дела, и не знал, как звучит это священное имя, потому что в последний раз оно звучало в Макоре несколько столетий назад. Но поскольку каждое божество должно было как-то именоваться, возник обычай именовать YHWH случайным еврейским словом «Адонай», которое позже в других языках превратилось в «Господь». Когда звучное слово «Адонай» присовокупилось к буквам YHWH, то столетия спустя это странное сочетание немецкие ученые по ошибке прочитали как «Иегова». Такого слова вообще никогда не существовало, и уж ни в коем случае оно не могло иметь отношения к суровому еврейскому божеству. Величайший из богов был назван YHWH, что никак не произносилось. Обыкновенные евреи знали его под чисто случайным именем Адонай, но мир он завоевал под именем Иегова, которое никогда не принадлежало ни ему, ни кому-либо иному. Может, сбивчивость и неопределенность этой терминологии говорит о чуде, скрытом в этой концепции, или объясняет, почему группа евреев Макора была готова погибнуть под ударами бича из преданности богу, который служил им опорой и поддержкой.

Единственной неприятной особенностью сотрудничества с главой еврейской общины была его неистребимая тяга к цитатам, за которыми Иехубабел прятался, сталкиваясь с интеллектуальными проблемами. В Макоре он пользовался репутацией ученого человека, но Иехубабел никогда не заглядывал в великие труды по иудаизму. Если он и мог ссылаться на Платона и Аристотеля, то никогда не цитировал еврейских мыслителей такого же масштаба. Но он всегда каким-то загадочным образом ухитрялся на пустом месте найти какую-нибудь пословицу или поговорку, выражавшую мнение евреев. Несколько лет назад, когда Тарфон пообещал защищать евреев от законов Антиоха, Иехубабел четко и ясно изложил свою позицию: «Друг – это друг на все времена, а брат познается в беде». В следующем году, оценивая ужесточение законов, он сказал: «Кого боги любят, того и подвергают гонениям». Строго говоря, для человека такого широкого круга интересов, как правитель Тарфон, даже краткое общение с Иехубабелом было довольно утомительно, и грек часто хотел, чтобы его коллега забыл свои крупицы мудрости и занялся бы, наконец, реальностью.

Керит испытывала более сложные чувства. Причиной их были частично сами песни, но большей частью – ее глубоко пережитый личный опыт. Что же до песен, она по-прежнему с благодарностью слушала, как в них говорилось о Яхве как о боге, которому свойственны и суровость, и лиричность, и веселье. Сама же она еще до появления Гершома была во власти очистительного духовного переживания, которое и в последующие века испытывали многие в Израиле, потому что разочарования и трудности жизни вызывали у мужчин и женщин желание опереться на какую-то мощную силу. И Керит почти безоговорочно решила, что эта сила не может помочь ни одному человеку, который поклоняется двум различным богам: не может быть одновременно Яхве и Баала. Рассудок подсказывал ей, что близится время принять единое божество, которое воплотит в себе всех богов помельче, и она мечтала о слиянии с этим всеобъемлющим божеством. Лично она давно уже отвергла Баала и теперь чувствовала, что готова презреть тех, кто отказывался поступать подобным образом, но эти мысли она пока лелеяла в себе. На них в меньшей степени сказывалась ее тяга к Иерусалиму, но сами они куда больше способствовали этой ее тяге. Она понимала, что Макор – всего лишь поселение на границе, в котором имеет значение лишь то, чего можно коснуться: стены, давильные прессы для оливок, чаны красилен, и было только логично, что город продолжал держаться за таких бытовых и практичных богов, как Баал. Но она глубоко верила, что в Иерусалиме идеи куда важнее, чем вещи, – взаимоотношения бога и людей, справедливость, суть поклонения божеству, – и она не сомневалась, что в Иерусалиме должно быть много тех, кто думает так, как она.

– Вот к этому я и веду, – настойчиво продолжил Элиав. – Даже первые люди в этих местах становились жертвами насилия. И с тех пор ничего не менялось. Внизу располагался могучий Египет. Наверху – мощная Месопотамия. Когда эти силы сталкивались друг с другом, местом, где они выясняли отношения, обычно становился Израиль. Поднявшись на холм, Джон, мы видим те плодородные поля, которые превращались в пыль, когда идущая с юга неисчислимая конница Египта вытаптывала их, а навстречу им с той же неудержимостью стремились войска Месопотамии. И в этом котле, на этой земле, по которой прошли миллионы ног, и состоялось рождение Израиля.
– Ты считаешь, что это происходило тут постоянно?
– Да. Потому что после сражений Египта с Месопотамией сюда с запада пришли «народы моря», – и широким жестом он показал в сторону Средиземноморья, откуда появились финикийцы и филистимляне с их колесницами и железным оружием, – и столкнулись с сирийцами с востока. Уровень насилия не снижался, а тут и греки с запада сошлись в смертельной схватке с персами с востока. Затем римляне – они шли воевать с парфянами. И византийцы скрещивали оружие с арабами. Но я считаю, что самыми драматическими событиями стали Крестовые походы, когда христиане из Европы наткнулись на мусульман из Азии. Тут всегда лежало поле боя, на котором различные силы выясняли отношения. В сравнительно недавние времена Наполеон под стенами Аккры разгромил турок, а на нашем веку Роммель пытался захватить Иерусалим и Дамаск.
– То есть ты считаешь, что концепция места сосредоточения сил имеет больше смысла, чем старая идея полумесяца плодородия?
– Да, поскольку она напоминает нам о конфликтах и интеллектуальном противостоянии, чему мы были свидетелями.