Ada or Ardor

Я таки нарвался на книгу, чтение которой стало если не пыткой, то тяжелым бременем напрочь отбившим у меня желание продолжать знакомство с творчеством автора, и что самое неприятное в этой ситуации, так это то, что авторство сего романа принадлежит некому иному, как Набокову.
Начнем с того, что семейные саги с их запутанными генеалогическими деревьями и хитросплетениями взаимоотношений – это вообще не самый любимый мой жанр. Но подобные саги, в которых первостепенная задача автора, заставить читателя почувствовать себя непроходимым глупцом и неучем, я не люблю вдвойне. Ну честно, стольких разнообразных терминов из различных областей знания, аллюзий на малоизвестные простым смертным литературные произведения и авторов, а также упоминаний о предметах искусства всех мастей, и разного рода событиях и историческим фактах/персонажах не сыскать ни в одном другом известном мне произведении. Что еще и усугубляется тройственностью языка автора, щедро сдабривающего текст вставками на английском и французском языках, которые он еще и умудряется каламбурить. Набоков заигрывает и с историей и геополитикой, давая нам свое видение альтернативного мира, и пуще того, вставляя в выдуманный мир отсылки на реальный и изображая его выдуманной альтернативной реальностью.
К сожалению, мне оказалось чуждо большинство тем так близких автору. Ну не испытываю я преклонения перед бабочками, а точнее ненавижу насекомых, обыденно отношусь к сексу вообще, и резко отрицательно к педофилии и инцесту, ну и не обладаю столь широким кругозором, чтобы чувствовать себя в тексте свободно, не обращаясь к «Гуглу» при каждой сноске. При чтении возникает стойкое ощущение что эту вещь автор писал не для широкого круга читателей, а скорее, как некий памятник самому себе, отводя читабельности, сюжету и прочим обыденным вещам далеко не первые места, в расчёте видимо на «идеального читателя» (привет Умберто).
Чего у книги не отнять, так это поразительной красоты языка, но, впрочем, здесь как я понимаю немалую роль сыграл переводчик, так как сия вещь была написана и издана на английском, а переведена уже не автором. За сим разрешите откланяться, а я отправляюсь лечить свой изрядно уставший от чтения сего романа разум чем-то менее претенциозным.

11 августа.
Дорогая Лола!
Знойное лето заканчивается и скоро мы уже увидимся на лекциях в гимназии, но у меня выдалась свободная минутка и я решила черкнуть пару строк, ведь наш наставник советовал развивать свой литературный слог. Совсем недавно отметила свое 12-летие (твои поздравления дошли точно в срок, и утренняя почта вызвала у меня изрядное ликование), не могу сказать что такое же ликование вызвало само празднование, как всегда - скучные посиделки с семьей. Маменька моя подарила престранную книгу, видимо ее взгляд на жизнь именно таков, что именуется нынче "прогрессивным". Ты знаешь, мои высокие оценки по литературе не помогли мне разобраться во всех премудростях текста. Я старалась как могла, но, Лола, честное слово, лучше бы вместе с книгой мне подарили наставника по французскому...
Думаю, я изрядно поднаторела в биологии, а конкретно в насекомых. Как ты думаешь, будем ли мы в этом году препарировать бабочек? Я уже готова получать высший балл! Ха-ха!
Но пишу тебе, конечно же, не ради бабочек. Снова я натыкаюсь на это таинственное слово кровосмесительный. (Ты же помнишь как в прошлом году я пыталась нарисовать древо к "Избраннику" Томаса Манна и забросила это дело на втором круге спирали?). Но здесь мне немного повезло - древо уже было нарисовано, и даже довольно ровное... После Томаса Манна этот инцест даже сложно назвать инцестом, максимум - инцестишка, ха-ха!
Но, боже мой, Лола, чем они занимались всю дорогу?! Кое-где мне даже пришлось немного покраснеть. И, как я уже говорила, многое было непонятно, например

• Рельефная карта, реки Африки, - произнесла расцветающая резонерка. Ее указательный палец прошелся по голубому Нилу до самых джунглей и возвратился назад. - Ой, а это что? Даже у подосиновика нет такой чудной плюшевой шляпки.

  Как ты думаешь, откуда и зачем тут карта Африки, если они находились в обычной комнате, а не географическом классе, и вообще географией в разговоре не веяло. И при чем тут подосиновик, и так ли чудна его плюшевая шляпка как говорит В. Набоков? Скажи что ты думаешь в следующем письме, это важно для меня.

На тысяча вторую ночь Шахерезада рассказала, что у Демона и Тамары всё же был ребенок. У неё вырвалось тогда: «Долетался». Назвали его Ваном.
Демоническая кровь Вана забурлила несвойственно рано для человеческого создания. Пока мы с тобой застряли где-то между пестиками и тычинками, Ван играл со Словом. Он властвовал над Словом. Для него каждое Слово было отдельной вселенной. Тогда он ещё только строил подмостки для будущего представления всей своей жизни, для установки на них самого важного Слова, которым он будет всегда отталкиваться от зыбкой пошлости реальности, как космонавт удерживает себя тягой газового двигателя на орбите.
Слово это – Ада. Ван, накрывая тенью своих крыльев нас с тобой и всё, что для нас имело значение, заметил её с высоты своего полёта. Пока мы с тобой в полости меж ладонями трясли костяными кубиками, Ван уже выбрасывал на игровом поле жизни комбинацию из Слова и Образа. Так он в отрочестве отливал в хрустальные шары не воспоминания, а целые миры: Ада в 1884-м, Ада в 1888-м…
Ван немногим позже понял, что тень от его крыльев есть не что иное, как темные сгустки «ничего» между его мирами. Есть только отблески «здесь и сейчас» на хрустале, вспышкой освещающие одномоментную суть существования: его Аду и их страсть; то, что можно осязать и ощущать.
Прошлое – взгляд назад на манящую и незабываемую форму гладкого хрусталя. Настоящее – ярчайшее и жалящее касание луча прожектора. Но разрозненное обитание Прошлого и Настоящего, их свободное плавание у берегов сознания Вана не удовлетворяло. Он выбирался из грязи и упадка мира, в котором мы с тобой дышим.
Он выбирался и искал себя. Нас с тобою Ван посчитал бы мертвыми, если бы мы несли на своих плечах всё разрастающуюся ношу пустых моментов, в которых не место поискам собственной значимости и предназначения.
И вот он находит себя. Он вспорхнул крылами и забрался до самого предела:

И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал:
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял…

Там наконец Ван срывает плод Слова и Образа – Идею. Мощная, переливающаяся мышцами Идея, обличаемая плотью звука, пронизывает бесконечность в тех забытых её пространствах, где могут зарождаться иные Земли, иные реальности. Ван для нас с тобою закрепляет Идею через Слово и Образ на листах бумаги.
Теперь ожерельем повис хрусталь, вспыхивает, мерцает. Прошлое и Настоящее наконец прошито Идеей.
Подмостки построены, сцена возведена, Ван ставит «Аду», пропитанную поэзией пьесу его жизни. Он – единственный зритель, она – единственный актер. На её шее ожерелье, в каждом камешке по Ваниаде. А когда конец пьесы сольется с его экстатическими аплодисментами, то нам с тобою останется верить, что он унесет её на крыльях туда, где, распавшись на атомы, они будут пребывать среди светлых побуждений и чистого разума.

ALERT! Рецензия могла бы содержать отрицательное отношение к творчеству Набокова и слегка нецензурные высказывания. Но в итоге было решено убрать из текста крайнее недовольство рецензента частым описанием всяких разных излишеств нехороших, которые, на взгляд рецензента, автор вставил лишь для того, чтобы, как модно стало говорить, хайпануть и привлечь к своему творчеству внимание менее интеллектуальных читателей, падких на эпатаж. 

Atulypki khmury denswatli
Atulypki niberado gaproths myotsa
Podelis ulipka esvaiye
Eanak tibenirasi shover niothsa
(c) вместо эпиграфа 

Как Вы уже поняли, Набоков это совсем не моё. Если бы не Чёрный Ящик, то я бы не точно не вернулась к его творчеству. Но раз надо, то надо и, отбросив все сомнения и предупреждения, я открыла книгу. И что там первым мне попалось на глаза, можете спросить вы, а я отвечу - генеалогическое древо, его налево. Вы же ведь точно читали Маркеса, если за Набокова взялись. Поэтому, в этот раз, предугадав подробное описание семейной хроники, я подготовила себе распечатанную подсказку (чего и вам рекомендую). 

Действие романа-мемуара (семейной саги) разворачивается в альтернативной вселенной (на другой планете), где история выборочно пошла по другому пути, образовав неожиданно новые геополитические альянсы, например, семейство Винов (наши главные герои) живёт в Эстотии (Эстонии?), которая объединяет в себе Россию и северные штаты, что явственно символизирует тоску автора по далёкой Родине (школьная учительница). А если учесть, что в романе описан прототип дореволюционной России, то Родины навсегда утерянной. 

В этом романе особенно чувствуется влияние на Набокова классиков российской и зарубежной литературы: Достоевского, Лермонтова, Цветаевой, Кэррола с его Алисой. Ада - главная героиня выглядит как поклон Толстому, своей вечно юношеской истеричностью напоминая Анну Каренину. В лингвистическом плане автору нет и скорее всего не будет равных, description de l'enviroment проводится juste merveilleux. Надеюсь, вы понимаете о чем я, ведь человек, решивший читать Набокова, не может быть плеебем, не знающим пяток иностранных языков. Но и такие тайные знания не смогут вам помочь при встрече с авторскими аллюзиями. Встречаешь, например, двустишье на английском, переводишь его, а смысл в словах так и не появился. Но читая снова и снова ты понимаешь, что вторая строка фонетически созвучна известному отрывку песни Булат Окуджавы и радуешься своей эрудиции - вот какую загадку решил! Но для меня это была практически единственная прочувствованная аллюзия, большинство других так и не были обнаружены в переплетениях сюжета, ведь автор ссылается далеко не на массовые произведения. Оригинальные "словесные придумки" мелькали во всех mise en scе́ne, даже переводчик извратился и начал использовать калькирование оригинала, что сделало и без того сложный текст ещё менее читаемым. 

Набоков писал про элиту для элиты, в его произведениях не столь важен сюжет как лингвистическая красота повествования. Сочетание простых и чрезмерно сложных выражений, зачастую на нескольких языках, сложно воспринять невежественному глазу. В 'Радостях страсти' вы не найдёте ни глубинного смысла, ни морали, только безмерную прелесть взаимодействия словосочетаний. Любовная линия неубедительна, описываемые действия и вовсе отвратительны. Только бессменный поток аллегорий от автора и сносок от переводчика даёт периферийный смысл дальнейшему чтению. 

Какой вывод? Учите языки, развивайте кругозор, смотрите вглубь вещей, а не поверхностно, читайте Набокова в оригинале и, закрыв глаза на ненужное действо, наслаждайтесь красотой повествования. Я обязательно когда-нибудь последую своему совету, но не сегодня. Сегодня я ещё недостаточно умна. 

После любимейшой "Защиты Лужина" от "Ады" я ожидала большего. Казалось бы, тут есть всё, что нужно: и фантастический альтернативный мир и провокационная история любви (вот тут кстати облом - по нынешним временам и нравам, ничего такого там нету) и нашпигованность отсылками и литературные игры, но удовольствия от чтения не сложилось. Всю книгу не покидало ощущение, что вышел на ринг не в своей весовой категории. Автор просто заваливает всем этим добром, давит своими хитровыделанными фразами, и добивает расползающейся во времени и пространстве историей. В какой-то момент мой мозг просто запищал: "хватит, хватит, я сдаюсь и признаю свою неспособность все это понять и переварить, Набоков победил, давай бросим", но я до последнего надеялась, что к финалу пазл сложится и картина в моей голове прояснится. Зря. Впрочем, несмотря на это о прочтении не жалею - одни рассуждения о времени-пространстве (вскормленном релятивистами четырехмерном гибриде, ха!) уже стоили всех мучений. И вообще, есть еще надежда, что лет через двадцать, я прочитаю Аду и с высоты накопленного опыта всё пойму. Но пока, это для меня переусложненный, избыточно сконструированный роман непонятно о чём и зачем.

После оглушительного успеха «Лолиты», Набоков не без расчета продолжил эксплуатировать в своих произведениях провокационные темы сексуальных перверсий. Не случайно вслед за исповедью педофила Гумберта, последовал «Бледный огонь», в котором главный герой – гомосексуалист, а потом «Ада», где главный герой – инцестофил. Однако читатель, ожидающий, что в истории Вана и Ады его вновь ожидает хитросплетенная интрига и амбивалентные персонажи, будет разочарован, так как этот роман не предлагает ни того, ни другого.

«Лолита» начинается с элегических воспоминаний Гумберта, после чего следует погружение в сознание извращенца и его лиловый мир. Этот герой отталкивает своим противоестественным пороком, но привлекает эстетством, интеллектом и самоиронией. Также и Кинбот. Его гомосексуализм чужд большинству читателей, но мятущаяся натура и взвинченный, доведенный до предельной виртуозности стиль не отпускает ни на секунду. И главное, сюжет. С первых строк Гумберт обращается к Лолите так, будто находится с ней в близких отношениях. Как это произошло? И что за убийство он совершил? Также и Кинбот. Отчего он так неравнодушен к поэме покойного Шейда? Он шизофреник? Или король? А теперь посмотрим, что предлагает читателю «Ада». Экспозиция – это труднопроходимое наслоение аллюзий, каламбуров и топонимов. Нет погружения в чужое сознание, поначалу вообще нет «Я». Главные герои с их неправдоподобной эрудицией и столь же неправдоподобной страстью – интеллектуально и психологически – выглядят неправдоподобно. Одна из основных интриг, состоит в том, что вступившие в интимную связь Ван и Ада, не двоюродные, а родные брат и сестра. И она не настолько интересна, чтобы держать читателя в напряжении. Как-то отвечая редактору Кэтрин Уайт, которая отвергла рассказ «Сестры Вейн», Набоков написал, что в его произведениях мало кинетической энергии, и напряжение образуется зачет стиля. Как бы эффектно не звучала подобная формулировка, а она мало соотносится с действительностью. В лучших романах писателя, при их небольшом объеме, есть и сюжет, и перипетии, и описания. Однако в «Аде» растянутой до рекордных по набоковским меркам 550 страниц, очень мало событий; фирменные же описания слишком гипертрофированы. Читатели «Подвига» помнят, например, как Мартын пытался поставить крестик на комарином укусе понравившейся ему девочки. Спустя десятки лет Набоков, видимо, решил радикальным образом переосмыслить эту сцену, отдав подростку роль вуайера и придав происходящему поистине раблезианский размах:

Бледная кожа девочки, на взгляд Вана столь волнующе тонкая, столь беззащитная перед зверской иглой, была тем не менее крепка, как самаркандский шелк, и выстаивала против всех покушений на самоосвежевание, когда бы Ада – с глазами, словно подернутыми дымкой эротического транса, с которым Ван уже понемногу свыкся во время их безудержных поцелуев, с приоткрытыми губами, с зубами, покрытыми глянцем слюны, – ни принималась всеми пятью перстами скрести розовые бугорки, порожденные укусами редкого насекомого, – ибо он действительно редок и удивителен, этот комар (описанный почти одновременно двумя сварливыми стариками, – вторым был Броун, филадельфийский диптерист, значительно превосходивший ученостью бостонского профессора), – и редок и радостен был облик моей любимой, старавшейся утолить вожделение своей драгоценной кожи, оставляя на пленительной ножке сперва перламутровые, потом рубиновые полоски и обмякая на краткий миг от блаженства, в которое, словно в вакуум, с обновленным неистовством врывался свирепый свербеж.

В «Аде» всего «пере». Набоков выставляет читателю вместо бокала божоле тот самый бочонок Шато Латур д’Ивуар и если желудок читателя не обладает крепостью винного бурдюка, то его вытошнит. Хотите перверсий? Будет инцест и сцена любви вдвоем и втроем, между сестрой и сестрой, сестрой, братом и сестрой. Публичный дом? Пожалуйте в «Виллу Венус», сеть заведений, где возможен любой, самый изощренный разврат. Нимфетки? Одна, две, нет, пожалуй, целая дюжина. Но это изобилие плохо. И не только тем, что из-за него разваливается структура произведения. И не только тем, что оно все больше отдаляет читателя от происходящего, так как мир созданный Набоковым стремительно теряет сходство с реальностью. Оно плохо и по другой, непредвиденной причине. Впервые, кажется, в своей карьере, Набоков сам того не замечая, впадает в пошлость. Вообще, это любопытно. Писателю принадлежит одно из самых известных толкований пошлости, и ярчайшие произведения и интервью, которые обличают это явление, но здесь, в «Аде» пошлость как будто становится частью эстетики. Конечно, исследователь вроде Брайана Бойда может сказать, что та обстановка и атрибуты роскоши в которые помещен Ван, соответствуют его, Вана, мироощущению, а не Набокова, считавшего своего героя «неприятным». Однако читая с каким самодовольным смаком Набоков описывает лимузин, лайнер «Табаков», сеть публичных домов «Вилла Венус» и даже – невероятно! – дамские шубы и мантильи, и, сравнивая с какой утонченной романтикой преподносятся в других произведениях – например, «Память, говори» и «Лолита» – поезда и автомобили, пляжи и сады Ривьеры, можно подумать, что автор, приобретший в те годы баснословную славу и деньги, действительно потерял прежние эстетические и этические ориентиры. Кажется, еще немного и Набоков, облачившись в белый костюм и криво ухмыляясь, взойдет на палубу яхты, чтобы попыхивая сигарой и обнимая за талию двух блондинок, позировать для фотографов.

Любопытно, но когда «Ада» вышла в 1969 году мнения о ней были противоречивыми. Говорить исключительно плохо о произведении, которое создал человек, ранее опубликовавший такие шедевры как «Лолита», «Бледный огонь» и «Память говори», не мог позволить себе ни один адекватный критик. Однако обвинения звучали: и в моральной слепоте, и в ботанизированном маньеризме эротических описаний, и в потакании собственному писательскому нарциссизму. Не стала «Ада» и любимицей патентованных набоковедов. Несмотря на старания Бойда найти в ней глубоко спрятанную гуманность и расплести тематические и композиционные узоры, у ряда других исследователей книга вызвала отторжение. Противоречивым было отношение к роману и у писателей-современников Набокова. Обстоятельней всех насчет «Ады» высказался Джон Фаулз:

«Он безнравственный старик, грязный старик; роман по большей части мастурбация; доставляющие физическое наслаждение мечтания старого человека о юных девушках; все окутано осенней дымкой в духе Ватто; очень красиво, он вызывает из области воспоминаний сцены, мгновения, настроения, давно минувшие часы почти так же искусно, как Пруст. Его слабая сторона – та, где он ближе к Джойсу, хотя, мне кажется, она нужна ему больше, чем большинству писателей. Я хочу сказать, что сентиментальные, слабые места как-то очень гладко, легко переходят у него в замечательные прустовские сцены. Думаю, неорганизованность огромной эрудиции, проистекающая от усиленного чтения и странных увлечений, никогда не даст ему подняться на вершину Парнаса; но и без того есть нечто неприятное в отбрасываемой им тени – нарциссизм, онанистическое обожание его, Набокова. Почти как у Жене, но без искренности того».

Некоторые формулировки Фаулза вульгарны и банальны, однако сложно не согласится с тезисом, что Набоков создал этот роман для себя. Что бы там не писали апологеты «Ады» про ее многослойность, но самый первый и главный уровень, рассчитанный на простого читателя, в ней не работает или работает с переменным успехом. Любой профан может прочитать «Лолиту» и не только из-за скандальности темы, но и детективного сюжета, а также персонажа с непонятной патологией, но понятными психологическими мотивами. Оценив роман, он может приняться за изучение второго слоя, куда входят аллюзии, каламбуры, шарады и прочее. Также и «Бледный огонь». На поверхности это динамичная история с неразрешимой загадкой о том, кто же был Кинбот, а внутри – кладезь для литературоведческих и философских изысканий. Однако в «Аде» Набоков словно бы забывает о читателе, и окружает себя глубоким рвом и неприступной стеной, за которыми тешит свое невероятное художественное и отчасти мужское эго. И пусть этот процесс ничем не похож на аналогичные действия дюжинных потребителей «Пентхауса», суть его от этого не меняется. Набокову в «Аде», по всей видимости, уже не нужен читатель, а раз так, то и читатель не в силах понять этого странного и гениального человека, запершегося в башне из слоновой кости.

Непонятна излишняя зацикленность некоторых на «качестве письма», «стиле» и прочих подобных вещах. Конечно, «острым ножом резать удобнее», но надо «резать правду-матку». Иначе - зачем? (брать в руки «нож, то есть «стило», то есть клавиатуру). Достичь стилистического совершенства, как Набокофф – это же явный и обозначенный самим гамаюном тупик. О чем поешь, для кого, спрашивается. Можно, например, эстетически безупречно отразить инцестуальные приключения подростков в выдуманном зазеркалье «Ады», но все равно это будет не более чем снобистская пошлость