Ada or Ardor

Начну с того, что мне пришлось прочитать несколько анализов романа Набокова «Ада, или Отрада». К тому же я обращалась к интервью, которое давал Андрей Бабиков (переводчик данного романа).

   Я говорю об этом, так как произведение весьма сложное для восприятие. Чтобы понять хотя бы 50% написанного, нужно обладать обширными знаниями по зарубежной литературе, философии и истории (теперь я понимаю сравнение «Ады…» с работой Джойса «Улисс»).

   Даже в названии романа кроется отсылка к старинной традиции в литературе (где первая часть-имя, а второе-понятие или выражение).

   И на протяжении всего чтения Вам придется часто обращаться к комментариям, так как без них высока вероятность окончательно запутаться и заблудиться в повествовании(в моей книге они занимают примерно 300 страниц).

   Но несмотря на всю сложность произведения-оно затягивает и поражает своими хитросплетениями, знакомит читателя куда ближе с Владимиром Набоковым и всем тем, что играет важную роль на его жизненном пути.

   Читатель попадает в другую вселенную (планета Антитерра), которая неподвластна времени и пространству. Здесь не стоит ждать привычной нам динамики, последовательности событий.

   Да и любовь здесь абсурдна. Хотя те, кто знаком с романами Набокова, вряд ли будут удивлены подробностями интимных отношений между детьми, да к тому же и родственниками. Я с трудом воспринимала эти описания (как и в «Лолите»), но все же я осталась скорее довольна произведением, нежели разочарована.

   Будет самонадеянно утверждать, что я полностью прочувствовала роман и поняла его. Но я довольна и тем, что смогла его дочитать и открыть много интересных терминов, отсылок на литературу (которую мне только предстоят прочитать).

   Про красоту Набоковского слога можно говорить обращаясь к каждому его произведению, так как все  его творения невероятно поэтичны. А наблюдательность, умение подмечать каждую деталь, это то, что выделяет автора на фоне остальных писателей.

   Поэтому если найдутся те люди, которые скажут, что книги не обогащают словарный запас, то им явно стоит открыть хотя бы одну книгу Владимира Владимировича.

   Однозначно не рекомендую начинать знакомство с «Ады, или Отрады» у Набокова. Лучше прочитать «Камеру обскура», «Отчаяние» или «Король, дама, валет».

«Ада» (оригинальное название «Ada or Ardor: A Family Chronicle», варианты перевода: «Ада, или Страсть», «Ада, или Эротиада», «Ада, или Радости страсти») — одна из двух масштабных, подытоживающих работ Набокова. Другое произведение, с подобной характеристикой — роман «Дар», подводящий черту под русскоязычным наследием автора. В обоих случаях за грандиозным творением имелись последующие, но ничего сопоставимого Владимир Владимирович уже не сочинил, оставив либо незавершённые, либо, неприметные вещи.

Если «Дар» уместно определить, как проекцию внутреннего мира автора, его интересов, взглядов, переложение жизненных событий и, в конечном итоге, личности писателя в ткань произведения, то «Ада» — кульминация творческого пути, уходящая корнями скорее в художественное наследие Набокова, нежели в биографию.

Прежде чем охарактеризовать роман, следует, изъять из самого текста подсказку, освещающую сверхзадачу произведения: «повествование в виде трактата о Ткани Времени, исследование его туманной субстанции, проиллюстрированное множащимися метафорами, что исподволь выстраивало бы логику любовного сюжета, от прошлого к настоящему, расцветая живым рассказом, исподволь же переворачивая аналогии, чтобы мягко кануть вновь в абстракцию». Иными словами, «Ада», как и многие работы Набокова, не просто голый сюжет, а сокрытая за его телом идея, воплощённая под видом традиционной литературной формы. Читателю следует делать на это скидку, сталкиваясь с кажущейся алогичностью некоторых сцен, а так же методов их исполнения, поскольку те вполне могут служить неочевидным, но возложенным на них функциям.

Итак, о чём «Ада»? Технически это семейная хроника с ярко выраженным главным героем Иваном Вином и его ещё более примечательной во всех отношениях возлюбленной Адой. Персонажи приходятся друг другу кузеном и кузиной (по крайней мере, такое впечатление стремится создать автор. В действительности всё намного интересней. Подробности в работе «Ада Набокова. Место сознания» Б. Бойда), что не мешает зародившемуся влечению, приводящему к инцесту в детском возрасте.

И здесь впору сделать отступление, сказав о первых двух слабых сторонах романа. Во-первых, любовная линия прописана неубедительно: из текста никак не формируется образ сколько-нибудь сильных чувств, а так же оснований для взаимности от сперва холодной Ады. То, что Набоков мог исполнить этот момент лучше и достоверней, неоспоримо: «Лолита», «Камера Обскура» и даже «Машенька» имеют куда более вескую романтическую завязку. Во-вторых, произведение не интригует. В нём нет стержня, психологического или сюжетного, подобного той притягательной целеустремлённости Гумберта, его настойчивости в достижении желанной и вожделенной Лолиты, или хотя бы напряжённой атмосферы «Приглашения на казнь», отсутствует минимальная сколько-нибудь любопытная деталь, вроде предвкушения ответа на вопрос, кто же написал рецензию, упомянутую на первых страницах «Дара».

В «Аде» всё намного прозаичней: отношения у главных героев складываются беспрепятственно, спонтанно и долгое время не встречают каких-либо сложностей. Однако роман не превращается в перечень эротических эпизодов, напротив, упоминая их вскользь, он движется по иной линии, делая ставку на аллюзии, шифры, отсылки и прочего разного рода игры, ориентированные на подкованного в литературе и истории, наблюдательного читателя. Справедливо мнение любого, кто предположит, что для того, чтобы в достаточной степени проникнуться данным произведением, необходимо прочесть то, что читал сам Набоков. В противном случае, остаются комментарии переводчиков, увы, далеко не исчерпывающие тайников текста и несопоставимые с радостью самостоятельного распознавания.

Прежде чем разобрать вопросы формы, ещё немного о сюжете. Что же происходит дальше? Чем заполнены страницы одного из самых объёмных романов Владимира Владимировича? Ровно до середины — сюжетно ничем, по крайней мере для ознакомительного чтения, не открывающего припрятанные хитросплетения. Мелькают имена, факты, эпизоды из рутины семьи, намёки, что «потом будет что-то неожиданное», но читателю придётся терпеливо наслаждаться слогом, образами и литературными играми, поскольку, в противном случае, есть вероятность зевать от скуки, путешествуя от одного эротического фрагмента к другому, вчитываясь в диалоги и истории о том, как очередной раз Ван и Ада заперли в шкаф или куда-то ещё спровадили докучливую младшую сестру.

В середине романа, после сцены, описывать которую нельзя, дабы не раскрывать один из немногих ярких поворотов истории, повествование обретает динамику, формируя действительно увлекательную, лишённую инертности часть. Любопытно, что, лишь стоит обременительной любовной линии уйти на второй план, роман оживает и буквально бежит компенсировать размеренность первой половины. В конечном итоге, всё возвращается туда же, откуда пришло: героев ждёт ряд расставаний и возобновлений отношений, не лишённых драматизма, но представляющих собой далеко не самое выдающееся звено в творчестве Набокова.

В четвёртой части книга прерывается уже ранее мелькавшим в ней внутренним произведением о времени — глубочайшим философским путешествием писателя. Здесь проглядывает и сюрреализм «Соглядатая» и размышления из «Дара», но всё намного размашистей, сильней, интересней. К слову, выбор темы не случаен, поскольку «Ада» во многом перекликается с циклом Пруста «В поисках утраченного времени», так что интерес протагониста к данной сфере закономерен.

К концу романа уже стареющие герои оглядываются на жизнь, дописывают работу о времени и внезапно, как бы невзначай, автор намекает, что в «Аде» не всё так просто, и произведение — грандиозная составная метафора, иллюстрирующая философскую линию о несопоставимости времени и пространства, а так же неприменимости к будущему термина «время».

Что касается персонажей, то, безусловно, примечательны главные герои, а так же их младшая сестра, чья сюжетная линия и образ к развязке становятся всё интересней.

Протагонист, Иван Вин импульсивен, храбр, эгоистичен, вместе с тем рассудителен и начитан. Безумно влюблён в Аду. Каких-либо индивидуализирующих черт, делающих его неповторимым, нет. Да: умён, ко всему прочему, физически хорошо развит, весьма похотлив, но как-либо охарактеризовать личность двумя-тремя выдающимися, исключительными качествами не выйдет.

Другое дело — Ада, персонаж, прошедший долгий творческий путь, бок о бок с писателем, кочуя между произведениями, набираясь составляющих своей многогранной самости. Наверняка, первые штрихи героини взяты из воспоминаний юности автора и позднее воплотились в утерянную возлюбленную из «Машеньки». Ещё лишённый самобытности, образ позже дополнился качествами коварной изменницы из романа «Король, Дама, Валет», получил новую жизнь и иной возраст в «Камере Обскура», слился с девочкой из сюжета «Волшебника», а своего апогея достиг в «Лолите». Безусловно, Лолита — взращенная путём долгих творческих поисков героиня, вобравшая в себя всё: коварность Магды, предприимчивость Марты, недосягаемость Машеньки, сюжетную линию безымянной девочки из «Волшебника». С этой точки зрения, Ада — продолжение трансформаций нимфетки, попытка компенсировать (или лишь сымитировать эту компенсацию) её былые злодеяния, приручить, приструнить, выстроить сказку, где Анабелла не умирает, и они с возлюбленным, могут в полной мере предаться излияниям страсти. Получается своего рода мужской роман о воплощённых подростковых фантазиях, но Набоков, в свойственной себе манере вновь обращается к неизменному мотиву ревности, кажущихся, а, быть может, реальных измен, отчего угадываются в Аде отголоски предшественниц. И как-то особенно странно и неуместно выглядит попытка сделать из неё интеллектуалку, зачастую использующую слишком вычурные и высокопарные выражения.

К слову, излишне возвышенный и литературный слог из уст не то, что детей, но даже повзрослевших героев, смотрится почти везде чуждо. Уже само по себе дико, что люди общаются подобным образом, будто читая с листа трижды переисправленную и много раз усложнённую фразу, но вдвойне нелепо смотрятся литературные выкрутасы в письме, извещающем о смерти близкого человека.

Уместно сказать о слоге «Ады». Стараясь стилизовать роман под Пруста, Набоков избрал громоздкие, переусложнённые предложения, трудные для восприятия и составляющие длинные абзацы с полстраницы или страницу в зависимости от шрифта. Нельзя исключать, что читается тяжело исключительно по вине переводчиков, но в то время как язык Пруста, при любом количестве слов от заглавной буквы до точки, лёгок и прозрачен, «Ада» вынуждает неизбежно возвращаться в начало фразы, с целью понять суть написанного. Например, типична ситуация, когда два, три, четыре причастных и деепричастных оборота предваряют подлежащие, так что сперва подробно описано «что сделал», а потом уже «кто». Остаётся либо вбирать сложную конструкцию в память до формирования картинки, либо, бегло пробежав текст до существительного, браться за предложение заново, дабы иметь в голове образ.

Говоря о переводах, необходимо их сравнить. Помимо старого, общепризнанного неудачным, существует два приемлемых:

1) «Ада, или Эротиада» О. Кириченко — лучший на сегодня

2) «Ада, или Радости страсти» С. Ильина — посредственный, с отсебятиной. (На текущий момент вышел в обновлённой версии)
Ильин, к примеру, оставил слово «Дарк» без перевода, а у Кириченко «Мрак» — вполне логичный, верный и даже созвучный аналог.

Далее, для иллюстрации, отрывок:

Ильин: «(“Зачем уже не Тофана?” – со сдержанным утробным смешком дивился добрейший, ветвисторогатый генерал – и тут же слегка откашливался с напускной отрешенностью, — страшился жениных вспышек)».
Кириченко: «(«Почему бы не Тофана? « — вопрошал с боязливо-утробным смешком милейший и щедрейше орогаченный генерал, завершая вопрос легким, выражавшим нарочитое безразличие, покашливанием, — из опасения навлечь со стороны супруги вспышку недовольства)».

У Кириченко явно Набоковский «Шедрейше орогачённый» — чувствуется вязкость прозы Владимира Владимировича. И тут у Ильина — неуклюжий гибрид «ветвирогастый», кочкообразное дёрганное выражение. «Боязливо-утробный» — снова таки у Кириченко звучит прямо по-Набоковски, а Ильин не в состоянии состыковать слова в одно гладкое выражение оставляет их обычным прозаическим текстом: «со сдержанным утробным смешком», где все слова стоят обособленно — конечно, это перевод, но это перевод без правильной стилизации. Опять-таки, слово «отрешённость» у Ильина неудачно, ведь «отрешённость» предполагает «не принадлежность к чему-то», «погружение в себя»; а по контексту именно безучастность, то есть созерцательное безразличие — человек здесь, но как бы не уделяет своему вопросу излишне важное значение. В противном случае, как бы он мог общаться, являясь «отрешённым»? В состоянии медитации или опьянения? Неудачный выбор слова. Ещё пример из той же фразы: «Зачем уже не Тофана» — что это? На вид, так либо фраза из XIX века, либо просто кривой слог, не идущий ни в какое сравнение с прямым и понятным «Почему бы не Тофана» у Кириченко.

Ещё отрывок для сравнения:

Ильин: «включавшее и эту обширную, странно прямоугольную, хоть и вполне натуральную водную пустошь (да собственно из нее и состоявшую), которую окунь (Дан как-то замерил время) перерезал наискось за полчаса и которой он владел на пару с...»
Кириченко: «естественного водоема, проплыть который по диагонали окуню, что было однажды захронометрировано Дэниелом, потребовалось полчаса».

Во-первых, как говорилось ранее, у Кириченко слог идёт яснее и глаже, во-вторых, он ближе к оригиналу. Что за нелепые скобочки у Ильина? В оригинале-то их нет:

«oddly rectangular though quite natural body of water which a perch he had once clocked took half an hour to cross diagonally and which he owned»

К чему вставлять в текст отсебятину, которая тормозит чтение, если можно гладко выстроить фразу по Набоковскому образцу? Дальнейшие тексты выдержаны в том же духе.

Возвращаясь к роману, следует так же упомянуть об иных качествах формы, помимо слога. Одна из главных задач автора в «Аде» — вкрапление аллюзий и обыгрывание мотивов других произведений: своего рода «Улисс» от Набокова, правда, поскоромнее, относительно источников материала, но зато с интереснейшими стихами и фразами, комбинирующими до трёх языков, причём, не только по написательной, но и по фонетической части. Однако это достоинство становится и недостатком, поскольку писатель весь роман сочетает английский, французский и русский. Читателям, знающим все три языка, безусловно, такой приём может показаться любопытным, но по сути, что это даёт? Раскритикованные Владимиром Владимировичем «Поминки по Финнегану» включали около 70 языков, что являлось действительно масштабной сверхзадачей романа. Трёхъязычие «Ады» на этом фоне меркнет, выглядит вторично и объективно смотрится немотивированным усложнением, интересным писателю, но непривлекательным для остальных.

Ещё о форме: произведение включает разного рода ремарки и примечания, будто бы вставленные в рукопись персонажами, что придаёт изложению оттенок достоверности.

Немаловажной, хоть и не первостепенной чертой романа является место разворачивающихся событий — своего рода иная планета, либо реальность, где наша привычная действительность известна как миф, а так же иногда проскальзывающая галлюцинация у людей с расстройством психики. При этом, различия затрагивают далеко не все сферы жизни: флора и фауна нисколько не изменены, зато достаточно отличий в истории, культуре, географических названиях. Видно, что автора интересовало построение исключительно информационной среды, а не альтернативного мира. Действие слегка запаздывает от земного времени, а окружающие предметы технического характера порой заменены вымышленными аналогами, ввиду запрета электричества, что приближает «Аду» к фантастике, но, по всей вероятности, служит составной частью одной из сверхзадач романа. К примеру, упомянутые телефоны, работающие на воде, вполне могут являться физическим проявлением иллюстрации времени, представленным, как течение этой самой воды по метафорическим часам.

Кроме того, «Ада» может похвастать красивыми образными сравнениями, интересными языковыми находками, искромётным юмором и ошеломляющей детализацией. К примеру, если характер главной героини не бесспорен, ввиду не сочетаемости образа зазнайки с её легкомыслием, то подробности повадок, движений, составляющих гардероба и прочего — образец потрясающей работы. Чего стоит один только внезапно примеченный след комариного укуса и прочие, всем знакомые, но редко вспоминаемые писателями штрихи.

Хотя «Ада» — труд внушительный, подводящий черту под английским и общемировым наследием Набокова, вбирающий, подобно «Дару», множество тем и интересов автора — тех же бабочек, литературу, шахматы — тем не менее, назвать этот роман лучшим сложно. Против этого — и слабый сюжет, даже при учёте припрятанных линий вроде «психологической дефлорации» младшей сестры, и значительный объём, не оправданный идейно-событийной насыщенностью(впрочем, здесь можно спорить, ибо не исключено, что даже каждое предложение оправданно и перегружено ещё не обнаруженными смыслами). Тем не менее, очевидны плюсы, присущие всем произведениям Набокова, возводящие роман на вершины литературного Олимпа, но на ступень ниже, чем, к примеру, можно отвести «Защите Лужина», «Лолите», «Приглашению на казнь».

Безусловно, с «Ады» не стоит начинать знакомство с Набоковым. Эту книгу следует открывать в числе последних, когда уже прочитаны не только известнейшие работы автора, но и «Лекции по зарубежной литературе», дабы, имея возможность оглядываться на наследие, интересы, воззрения писателя, в достаточной мере проникнуться столь многоуровневым произведением.

Мои отношения с произведениями Набокова складывались всегда непросто. И складываются так до сих пор.
Не знаю, по какой причине, но восприятие его скакало от хорошего к плохому попеременно на протяжении тех книг, которые я у него читала.
Мне и вправду нравится его стиль, нравится его язык [если только это не перевод, в случае с "Адой" - увы, это был перевод], но иногда, в частности - в "Аде", писатель уходит в такие дебри, которые понятны, на мой взгляд, лишь ему одному [и набоковедам, возможно].
Не делает роману чести и обилие французских выражений, их слишком много. Тут уже переводи - не переводи, а итог всё равно один и тот же.
Вообще, это какой-то избыточный роман, в нём всего очень много. Насчёт того же эротизма... Вот сам интеллект автора, такое впечатление, не даёт раскрыться его фантазии, чтобы превратить во что-то живое несколько сухое описание с довольно сомнительными, на мой взгляд, метафорами.
Несмотря на довольно сложную текстуру самого повествования, большое количество различных головоломок и аллюзий, "Ада" оставила меня равнодушной. Даже временами немного раздражало, что на Анти-Терре, выдуманной автором, все люди имели частицу этого некоторого снобизма Набокова, черты его характера, манеру выражения. Так что кто бы там ни был, они словно имели его лицо, а особенно - два главных героя, Ван и Ада.
Но ничто ни в героях, ни в их поведении, ни в их характерах не смогло меня затронуть.
Это хороший роман. Говоря прямо, "хорошо написанный".
Но автор почему-то начисто забыл об эмоциях, вложив туда слишком много слов, поэтому впечатление от них зачастую забивалось.
Безусловно, это интеллектуальное произведение, но не одним интеллектом жив человек.

Перевёрнута последняя страница набоковского романа, нашумевшего когда-то и скандального по сей день, хоть мы в 21 веке ко всему и привыкшие. «Ада или радости страсти» - роман, сочетающий в себе и семейную летопись, наверное, можно назвать сагой, и заметки научного толка относительно невещественных материй, ещё - здесь щепоть любовного романа с довольно откровенными сценами, искусно завуалированными автором - признанным мастером и виртуозом владения словом, доля, по ощущениям, каких-то глубоко личных переживаний и метаний В. Набокова, ну и приправа из исторических, культурных, отчасти психологических замет. Роман неоднозначный, чарующий, временами летящий на одном дыхании, временами спотыкающийся на каждом слоге, но однозначно не дающийся быстро и легко в прочтении. Ты увязаешь в нем, в описаниях, в оборотах, в немыслимых словесных конструкциях, иногда немного даже теряешь нить происходящего и рассуждений, но при этом восхищаешься стилем и языком автора, прощаешь за это все неясности, витиеватости и отступления, и да, для прочтения «Ады», как ни крути, необходим, как сейчас модно говорить, некоторый бэкграунд для понимания множества отсылок в тексте касательно искусства, истории, науки, философии и т.д. Наверное, как раз на такие книги принято клеить снобистский ярлык «не для всех». Нравится вам это или нет, но не получится наскоком залететь и быстренько прочесть аки бульварный роман, придётся потрудиться, не раз обратиться к обширным примечаниям, гуглу и собственным познаниям. «Ада или радости страсти», конечно, завораживает и оставляет ощущение такой высокой концентрации «набоковщины», здесь всего характерного много и иногда даже с лихвой. Ада и Вин, их путь от отрочества до смерти, их всепоглощающая страсть, жизненные перипетии, скандальные подробности и много, очень много чувств, из которых соткано основное полотно романа, на которое нанизано и нашито всё остальное, весь окружающий мир. Вы либо останетесь недовольны увиденным в замочную скважину, любезно предоставленную В. Набоковым, и, возможно, даже не удосужитесь дочитать, гневно отбросив книгу, либо с восхищением станете взирать, как перед вами развёртывается целая вселенная, греховно зародившаяся, между мужчиной и женщиной, так виртуозно и талантливо обрисованная писателем.

В: Помню как увидел тебя впервые: беззаботная, в меру умная, достаточно красивая, ты была открыта и одновременно в тебе была загадка. Я пылал желанием завладеть тобой, и не только физически, но и всеми другими мыслимыми и немыслимыми способами. Ты пробуждалась в моих фантазиях и просто взрывала их, пока на самом деле спокойно сидела за рисованием.

А: Твои глаза прожигали во мне дыру. Под твоим взглядом я ощущала себя любимой и желанной, правда тогда я не знала как это называется. Твои руки оставляли жгучие дорожки на моей пылающей коже, твой язык исследовал все мои впадинки (как и мой твои), но чего-то не хватало. Внутренняя вибрация подсказывала, что что-то должно было измениться, рано или поздно всё должно было измениться.

В: Я хотел быть только с тобой. Мы посвящали всё свободное время друг другу и были по-настоящему близки. Ближе, чем родные брат с сестрой. Ближе, чем сестра с сестрой.

А: Помню, как ты спрашивал, буду ли я тебе верна. Но я ответила, что не могу тебе этого обещать. После этого было много сторонних лиц/тел/ощущений, но душа/сознание всегда были тебе верны. Кто мог подумать, что образуется такой запутанный любовный треугольник близких, любящих по цепочке, людей. Мне приходилось разрываться. Мне приходилось делиться. Мне приходилось окукливаться и заново возрождаться перед каждой встречей.

В: Помнишь как мы хотели быть вместе? Мы были взрослые и практически независимые. Почему "практически"? Потому что после того, как кто-то узнал, что мы творим, сразу все ополчились и запретили нам общаться. Всё это целомудрие, мнение общества, правильность действий ничто по сравнению в чувствами. Если хочешь быть с человеком, всё меркнет перед желанием, ослепляющим желанием перед владением человеческим сердцем.

А: Помню, как ты просил остаться. Видела в твоих глазах мольбу и всеобъемлющую страсть, любовь и желание. Но женская суч сущность смогла перебороть желание и мне пришлось уехать, потому что я была бы не я, если бы осталась. Я понимала, что ты будешь меня всегда ждать. И все эти посторонние мужчины и женщины служили керосином для нашего любовного очага.

В: После стольких лет. После стольких препятствий. Чувства не исчезают только в сказках. Прощай.

Таааак, и за что же я уважал Набокова, вспомнить бы…

«Машеньку» за описания закатного неба, «Лолиту» — за описание мятущегося извращенца и действие, чёрт возьми, действие! Про слепого — за слепого и уважал, хоть он и с самого начала был ослеплён, любовью. «Весна в Фиальте» напоминала Толстого, которого В. В. и тут не забыл, а не забыв, нещадно переврал. Некоторая игра слов в книге очевидна, а логика, выстроившая её, тупа. Не вышло изящного замка, увы.

Что наша жизнь без повторов? А гибель-то и подавно.
В жизни легко поверить в три совпавших дня рождения, в книге — совсем наоборот. Люсетта своей смертью дублирует Акву, Марина — Рака, будто у В. В. фантазии не хватает как-то разнообразить образ жизни (читай, рождения, смерти) героев. Один В. В. дублирует другого В. В. Кстати, а тот В. В., который В. В., не тот В. В., который В. В. другого В. В.?.. Ну вы поняли меня, надеюсь… Нет? Вот и я нет. В общем, люди/поступки/и всё вплоть до вселенной, в которой они обитают — с небольшими погрешностями (ну, континент-другой перепутали, подумаешь) — всё скопипащено и не раз. И сама «Ада» дублирует «Землю» Рушди, хоть это только моя беда — что «Земля» была прочитана прежде, чем я услышал весь этот Терро-виго-ториальный бред.

Да где же они, к чертям собачьим, живут, — мучил меня вопрос, пока я продиралась сквозь начало романа. В параллельных вселенных, всплывающих в мозгах умалишённых — ну как тут не вспомнить Ормуза. Эммм… постойте-ка, там же Вина была… а тут Вин. Там Рай, тут — Ада. О боги.

Да, к слову, об именах, которые тоже дублируются. Это ж любимая игра Набокова и компашки (ну да, той, что во главе с Кэрроллом в воротничке белого кроличьего меху): Дэн — Дан — Ван — Вин… Они односложны, но всё равно моя голова просит отдыха. Благословляю каждого умирающего — меньше мороки.

За инцесты, однополье там всякое и даже вроде бы традиционной ориентации тварей соития — я бы выдал Шнобелевскую премию товарищу В. В.: никому ещё не удавалось настолько пошло всё это описать. До тошноты прям. В начале тошнит от тупости детей, затем — от их сообразительности. От ботанических застольных умствований 12-летней Адочки тоже тошнит.

Я тут недавно читал Пикока, два абсолютно схожих тупостью персонажей романчика — читал и смаковал в голове всплывшую из каких-то других берегов фразу: нет ничего скучнее чужого романа. Далеко не всегда она истинна, скорее даже редко когда, но по какому такому злому року вторая книга подряд, которую я беру на прочтение удовлетворяет ей на все 100?!.

вытошнил, вернулся

Теперь черёд вороха возмущений по поводу довлеющей роли родителей. Почему те считают себя вправе вмешиваться в жизнь выросших и предавно детей — я не понимаю. Ещё больше не понимаю, почему дети, вроде бы с детства родителей вокруг пальцев обводившие, как-то узколобо и вяло продолжают принимать за преграду мнение тех в дальнейшей своей жизни. Ну ладно, это ещё можно списать на мнение света, в конце концов. Но самая большая вещь, которая мне непонятна — это ревность, предательства и измены. Пошто оно вам всё нужно, глупые вы люди. И уж было бы, чего ради. Дети были, и детьми остались, обжёгшись на молоке, заныривают в чан с кипятком. Нахрена совершать поступки, из-за которых всем кругом, и тебе самому в том числе, будет больно? Бездумная книга, уж простите, кто считает иначе. Спорт, бабочки... — меньше бы внимания деталям и книгам, больше бы — людям.

Я таки нарвался на книгу, чтение которой стало если не пыткой, то тяжелым бременем напрочь отбившим у меня желание продолжать знакомство с творчеством автора, и что самое неприятное в этой ситуации, так это то, что авторство сего романа принадлежит некому иному, как Набокову.
Начнем с того, что семейные саги с их запутанными генеалогическими деревьями и хитросплетениями взаимоотношений – это вообще не самый любимый мой жанр. Но подобные саги, в которых первостепенная задача автора, заставить читателя почувствовать себя непроходимым глупцом и неучем, я не люблю вдвойне. Ну честно, стольких разнообразных терминов из различных областей знания, аллюзий на малоизвестные простым смертным литературные произведения и авторов, а также упоминаний о предметах искусства всех мастей, и разного рода событиях и историческим фактах/персонажах не сыскать ни в одном другом известном мне произведении. Что еще и усугубляется тройственностью языка автора, щедро сдабривающего текст вставками на английском и французском языках, которые он еще и умудряется каламбурить. Набоков заигрывает и с историей и геополитикой, давая нам свое видение альтернативного мира, и пуще того, вставляя в выдуманный мир отсылки на реальный и изображая его выдуманной альтернативной реальностью.
К сожалению, мне оказалось чуждо большинство тем так близких автору. Ну не испытываю я преклонения перед бабочками, а точнее ненавижу насекомых, обыденно отношусь к сексу вообще, и резко отрицательно к педофилии и инцесту, ну и не обладаю столь широким кругозором, чтобы чувствовать себя в тексте свободно, не обращаясь к «Гуглу» при каждой сноске. При чтении возникает стойкое ощущение что эту вещь автор писал не для широкого круга читателей, а скорее, как некий памятник самому себе, отводя читабельности, сюжету и прочим обыденным вещам далеко не первые места, в расчёте видимо на «идеального читателя» (привет Умберто).
Чего у книги не отнять, так это поразительной красоты языка, но, впрочем, здесь как я понимаю немалую роль сыграл переводчик, так как сия вещь была написана и издана на английском, а переведена уже не автором. За сим разрешите откланяться, а я отправляюсь лечить свой изрядно уставший от чтения сего романа разум чем-то менее претенциозным.