Избранник. Новеллы. Статьи

Может ли любовь развращать душу ? Так ли гордость разрушительна ? Насколько страшный грех можно простить ? На эти вопросы отвечает Т. Манн, иронично перессказывая средневековую легенду.
Чтение оказалось на удивление увлекательным. Странная сказка затянула в свой чудаковатый мир на два вечера.
Это история о прекрасной девушке, которая не видела себе достойных претендентов. Гордость разрушила её жизнь, запутала родственные связи, потребовала дорогой цены за счастье быть женой и матерью. Хотя, с другой стороны, кто виноват ? Кто оставляет подростков, спящих без нижнего белья, жить в одних покоях ? Почему у них не было других друзей, друзей своего пола ? Знали ли они от других людей что-то, кроме восхищения ?
Сын Сибиллы вырос достойным молодым человеком. Он понимал свою ответственность за произошедшее и происходящее с ним. Он осозновал, насколько печально положение его семьи.
Хотя история полна иронии, сатирических насмешек и абсурдных решений, мне она понравилась. Произведение учит важному - откровенности с близкими, неприязни к сплетням и умению брать на себя ответственность за совершенные проступки.

В своем маленьком шедевре - "Смерть в Венеции" - Томас Манн исследует взаимоотношение аполлонического и дионисийского начал, разума и чувства.

Стареющего Густава фон Ашенбаха посетило опьяняющее чувство любви. С этих пор в нем начинают противоборствовать два начала, символизирующие разум и чувство. После нескольких попыток ограничить себя, сбежать, Ашенбах отдается во власть вакхического состояния: радости, возбуждения. Последующий сон - это символ оргии на руинах разума. Повсеместная смерть - это и табу и одновременно его разрушение. Она умерщвляет волю и освобождает чувственность героя.

При том, что с сюжетной стороны новелла о современности, о любви стареющего (может он и был одним из мертвецов, ибо не жил, не чувствовал?), к мальчику, произведение скорее имеет символический характер. Мальчик - это идол, божок, который столкнул две противоположные силы в душе одного человека. И что самое интересное смерть символическая становится смертью физической, словно начала одновременно и соединились и разрушили друг друга.

Сразу же признаюсь, что на этой новелле меня то ли поборола усталость, то ли я отчасти пресытилась на время Манном, но произведения мной явно недооценено. Кроме того, нарушила свой внутренний запрет читать хоть строчку о книге до написания рецензии. Теперь в голове кружится хор чужих мнений и высказанных образов, от которых все никак не удается отмахнуться, чтобы услышать свой тоненький и писклявый голос разума.

"Смерть в Венеции" снова о писателе, которого нельзя назвать великим от природы. Нет, он, скажем прямо, полная посредственность, но посредственность очень упорная, добившаяся признания и даже включения в школьные хрестоматии. Только от этого самокопание и недовольство собой не пропадут. Поэтому Густав фон Ашенбах срывается с места и едет в путешествие. Идеальное он находит в Венеции, в лице польского мальчика Тадзио. Страсть к нему, доводящая Ашенбаха до исступления, наносит последний удар здоровью писателя, и он кончает свои дни в последнем взрыве желания маленького мальчика. Тадзио как будто то идеальное и гармоничное, что сам Ашенбах не смог создать или найти до этого.

Интересно описана Венеция, с ее хмурым небом, грозящим уже приближающийся азиатской эпидемией. По идее, это она убила Ашенбаха, но и Тадеуш, которого ласково зовут Тадзио, также несет в себе что-то азиатское и губительное для европейца.

Манн занимательно разбирает внутреннюю жизнь писателя, остается только похлопать ему снова и искать другие книги, чтобы было что под рукой, когда потянет на порцию манновщины.

Говорят, что Манн планировал написать историю о "страсти как помрачении рассудка и деградации" могу сказать, что ему это удалось. Был момент, когда стало не приятно читать, и вот я наткнулась на эту фразу и стала по другому воспринимать эту новеллу. И стало легче и интересней)).
Ашенбах, знаменитый писатель в возрасте, которого тяга к путешествиям зовет в Венецию, а и правда

Пароход везет его к цели

Ашенбах при всем своем величае очень одинок и несчастен, он с детства был больным и хилым ребенком, кажется он боится смерти, она неизбежна, но тут другое, он видит, чувствует ее приближение. Он собирается покинуть Венецию, но зародившаяся больная страсть к ангелоподобному подростку останавливает его.

Болезненная страсть Ашенбаха, толкает его на невероятные поступки. Он становится безумен. Когда узнается, что город заражен холерой, вместо того, чтобы бежать и спасаться он остается, думаю, здесь сработало его предчувствие смерти, и не желание бежать от судьбы.
Для кого-то смерть это скелет в черном балахоне с косой, у христиан - Ангел смерти, у Ашенбаха смерть - польский мальчик с божественной внешностью. Чем ближе Ашенбах к смерти, тем больше он чувствует привязанность к Тадзио и ему даже кажется, что мальчик тоже обращет на него внимание (думаю у мальчика там сработало чистой воды любопытство, что за странный старый, но молодящийс дед, который преследует его по всюду), но у Ашенбаха на этот счет другие мысли.
А еще там есть Венеция и она восхитительна. Больше всего меня покорило, что у Манна она такая же как и у меня, именно такой я ее и представляла, именно такой я ее вижу, каждый раз когда туда возвращаюсь, красивая, мистическая, прогнившая, сказочная с лабирантами вместо улиц и с гондолами, похожими на гробы. Она чарует и заманивает вас своей загадочностью, но с ней нужно быть предельно осторожным, она может погубить.

P.S. я все это к тому, что если "Смерть в Венеции" не рассматривать, как историю о влюбленном, престарелом педофиле, а смотреть как на философскую зарисовку (кстати, не зря нас Манн отсылает к Сократу), то перед нами прекрасная новелла об одиночестве и смерти.

Кому язык Кафки и Гессе кажется сложным, тот, скорее всего, ещё не читал Томаса Манна.
Погружение в трясину его стилистики грозит необратимыми разрушительными последствиями не только психике, но и чувству собственной полноценности филолога-германиста. Да-да.

Ещё в студенческие годы я читала отдельные главы из "Будденброков" в оригинале, и уже тогда мне казалось, что или тематика слишком уж гнетущая и ощущения вызывает соответствующие, или мой уровень владения немецким ещё недостаточно высок для адекватного восприятия авторской манеры письма. То есть для возможности лёгкого и беспрепятственного проникновения в её тёмные свинцовые воды.

Со "Смертью в Венеции" всё начиналось аналогичным образом: читая, я понимала значение отдельно взятых слов, но воспринимать и осмысливать их как некий единый "гобелен" мозг отказывался поначалу. То есть просто был не в состоянии, потому что "доползая" до конца километрового предложения, являвшего собой целый абзац, забывал, что было в его начале, и потому узор не складывался, и приходилось перечитывать один и тот же абзац несколько раз.
А потом...потом я просто расслабилась, и тогда произошло лёгкое и волшебное погружение.

Читая "Смерть в Венеции", надо пытаться не понимать, а видеть, слышать и чувствовать.
Это история о бегстве уставшего от творческой рутины писателя в город на воде. Он "бежит" туда в поисках разнообразия, а по сути, пожалуй, забвения. И подсознательно, наверно, ещё и некоего чуда. Возможно, чуда вдохновения. Которое доказало бы ему, что жизнь стоит того, чтобы писать, а писательство стоит того, чтобы жить. И это чудо вдохновения он там находит. В образе самой Красоты, воплощением которой является мальчик Tadzio. Созерцание этой красоты становится для него источником невероятных мыслей и немыслимых чувств, некоторые из которых напоминают то какую-то тончайшую и изысканнейшую поэзию, то абсурдные и даже непристойные галлюцинации. граничащие с извращением. Может, то, что он видел, казалось ему иным и совсем не таким, каковым оно было на самом деле, потому что одиночество, в котором протекало это созерцание, преломляло и искажало созерцаемое?

Одиночество вызывает к жизни самобытность, опасную и поразительную красоту, поэзию. Но оно также является источником извращённого, диспропорционального, абсурдного и запретного. (собственный вариант перевода)
А может, всё дело (и причина трагедии) в том, что лицезрение Красоты так же опасно, как наблюдение за Солнцем без защитных очков. И потому восхищение ею способно как вознести в непостижимые высоты, так и низвергнуть в гулкую бездну. Не зря Красота у Манна соседствует со смертоносной эпидемией, и по мере нарастания запретного и опасного чувства в сердце главного героя, в Венеции всё больше неистовствует смертельно опасная болезнь.

на записи, сделанной в 1955 году, можно услышать к тому времени уже почти умершего томаса манна. он читает вслух новеллу о тонио крёгере. таким образом, 66 страниц текста превратились в 211 минут текста. некоторые из этих 211 минут приходилось переслушивать: язык тогда ещё живого классика настолько красив, что определённые пассажи очень хочется переслушать, чтобы понять, о чём, всё же, там говорится.

тонио крёгер – известный писатель, написавший «будденброков» и «волшебную гору». создание этих романов в новелле умалчивается по вполне понятным причинам. во-первых, новелла слишком быстро превратилась бы в ещё один роман, во-вторых, «волшебная гора» тогда ещё не была создана. вместо этого, тонио крёгер рассказывает о своих сердечных друзьях, которые, по всей видимости, в реальности не существовали, и которых придумал томас манн только для того, чтобы разоблачить бесчеловечное искусство.

хотя произведение интересно само по себе, один только факт непосредственного контакта с томасом манном, которого я давно привык считать мёртвым, сделал знакомство с книгой событием незаурядным.

Повесть издана в далёком 1903 году, и по стилю это чувствуется. Язык автора довольно витиеватый, с обилием длинных предложений, но при этом невероятно живой и красивый. Он не пространный, не бестолковый. На данный момент «Тонио Крёгер» — единственное произведение Томаса Манна, с которым я знакома, но из-за стиля мне очень хочется прочесть что-нибудь ещё.

Сюжета в повести как такового нет. Начинается она с трогательного представления дружбы двух мальчиков, в которой один, как это часть бывает, любит другого больше. Уже тогда протагонист чувствует себя каким-то не таким — из-за склонности к поэзии. Постепенно он взрослеет, переключается на юную красавицу, в упор не замечая по-настоящему интересную для себя девочку, а там и вовсе покидает родной город. Творчество для протагониста— это что-то, что превозносит его над остальными. Он упивается своей инаковостью и довольно снобски относится к тем, кто смеет вторгаться в его профессию со своими жалкими стихами.

Автор очень хорошо раскрывает такого вот сноба в вакууме, который находится в процессе переосмысления себя. Вот только развития так и не случилось. Спустя много лет протагонист всё так же тянется к другу детства и своей первой любви, хотя он им никогда не был нужен, не стал нужен и теперь. Всё так же игнорирует человека, который мог бы сделать его счастливым. Восторженные иллюзии и жажда быть нужным небожителям, которых он сам воздвиг на пьедестал, для него важнее всего. Катарсис не наступает.

Именно развития мне и не хватило, за это повести только восемь танцевальных па из десяти. Но ознакомиться с ней однозначно стоит, особенно если вы и сами с творческим «грешком» за душой.

В некотором аспекте сдержанность есть признак подлинного мастерства. Я имею в виду умение добиться нужного эмоционального эффекта и донести до читателя всю совокупность характеров и ощущений минимальными внешними средствами.
Набоков нагородил ради этого секс с несовершеннолетними и сумасшедшее мотание по всей Америке. Манну ровно то же удалось куда более блестяще и куда меньшими средствами.
Внешний сюжет повести крайне прост: известный и серьезный писатель Ашенбах, немолодой, но крепкий, такой немецкий типаж неутомимого и неостановимого трудоголика, решает отдохнуть и приезжает в Венецию. Встречает там очень красивого польского мальчика Тадзио, который отдыхает на море с семейством, и влюбляется в него. Чувство растет потихоньку и переходит в пике, когда Ашенбах окончательно перестает себя контролировать. Но между ними ничего - ничего - не происходит. Кажется, они даже не обмениваются ни одним словом - собственно, у них и нет общего языка. Ашенбах наблюдает и преследует. Мальчик замечает и принимает. Это все, но Манн так это написал, что 99% любовных романов с их пошлым томлением и истрепанными половыми штампами не сравнятся со "Смертью в Венеции" по силе и достоверности описываемых эмоций. Кому случалось иногда мимолетно влюбляться в случайных людей на отдыхе, только по внешности, с которыми нет никаких шансов познакомиться, а даже если и есть, то нечего делать с этим дальше - тот особенно этой поймет. Тут все: и будоражащая сама по себе смена обстановки, и притягательность красоты, и самое главное - неизвестность и недоступность того, что близко. "Ибо человек любит и уважает другого, покуда не может судить о нем, и любовная тоска - следствие недостаточного знания".
Откровенно говоря, и слово любовь здесь не совсем уместно, слишком оно широко и общо. То, что происходит с писателем Ашенбахом - это наваждение, infatuation, влюбленность не легкая и радостная, а роковая и заранее обреченная. Никто не знает, что с ней делать, ни герой, ни автор, ни читатель. Никто не знает, что произошло бы, если бы Ашенбаху таки удалось заполучить предмет своих чувств - и думать об этом неловко. Это-то и отличает Манна от Набокова в первую очередь, там-то нет сомнений, что за аполлоническим высоким чувством преклонения прячется совершенно дионисийская пошленькая похоть. Герой очень верно (и часто) вспоминает диалог Платона "Федр", в частности, что "любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог". Мы ничего не знаем о мальчике Тадзио, он так и остается плодом фантазий героя. Возможно, он на самом деле ничего и не замечает. Возможно, он просто красивая пустышка и вообще нормальный ребенок. А вот писатель Ашенбах, твердо стоящий на ногах, этакий столп немецкой культуры, что многократно подчеркивается - не пошлый, нет, не поверхностный, вполне настоящий твердокаменный монолит, с утра до ночи гнущий спину над письменным столом... - Именно в эти предсмертные недели писатель Ашенбах наконец освобождается от своей твердокаменности и приближается к божеству по дороге, о существовании которой он и не подозревал, потому что всю жизнь шел по совсем иной.
Я довольно много читала Манна в юности, но он сам неизменно оставлял у меня ощущение вот этой писательской "твердокаменности". Человека, который с серьезным лицом делает большое трудное дело, делает очень качественно и редко-редко позволяет себе хорошо взвешенную шутку. Труженика. А "Смерть в Венеции" оказалась заодно и прорывом в области самого автора: оказывается, он все-все о себе знает. И совершенно не важно, "был ли мальчик", важно, что прорыв из области труда в область божественного безумия случился.
"Людям неведомо, почему они венчают славой произведение искусства. Отнюдь не будучи знатоками, они воображают, что открыли в нем сотни достоинств, лишь бы подвести основу под жгучую свою заинтересованность; но истинная причина их восторга это нечто невесомое - симпатия".
Из всех литературных историй о том, как на самом деле устроена любовь и что она делает с человеком, эта, наряду с "Любовью Свана" - одна из лучших.

Mario und der Zauberer – рассказ 1930 года. Семья Манна на отдыхе в Италии, на море. Вокруг муссолиниевская «атмосфера националистической спеси» (Соломон Апт). Немецкую семью Манна вышвыривают из итальянской гостиницы за отказ переселиться с кашляющими детьми во флигель. На пляже итальянцы набрасываются на чету Маннов за то, что их семилетняя дочь сбегала к воде и прополоскала забитый песком купальник. Манн несколько раз объясняет нам, почему не увез семью домой раньше запланированных трех недель. Почему попёрся с детьми на представление гипнотизера-гастролера, закончившееся далеко за полночь, почему не ушел раньше, когда Чиполла уже проявил свою мерзкую сущность. И Манн честно отвечает: он – писатель, и когда он чувствует, как в окружающей обстановке появляется что-то необычное, надо остаться и наблюдать, потому что «необычное само по себе представляет ценность, независимо от того, приятно оно или неприятно… Нет, надо остаться, надо всё увидеть и всё испытать, тут-то и можно кое-чему научиться. Итак, мы остались…» Манны остались, чтобы рассмотреть до конца жалкое подобие того, чтó на их родине, Германии, расцветёт куда более пышным и пахучим цветом через несколько лет. Расхаживающий с кнутом по сцене Чиполла, вихляющиеся в гипнотическом танце зрители – это яркий образ националистического угара. И тот, кто не хочет вихляться, не может целовать в дряблую щеку своего фокусника – тот должен убить и умереть.

Поистине удивительны пути, которыми читатель находит порой свою книгу.
Я искала совершенно другой роман (вообще-то я хотела найти Дэниел Силва - Мастер убийств ), но запамятовала фамилию автора, и поиск по ключевым словам "книга" -"Венеция" -"киллер" выдал мне хрестоматийную "Смерть в Венеции" Томаса Манна, которую я и предпочла прочесть вместо книги, которую искала.

Ощущения, возникшие у меня при чтении прозы Томаса Манна, оказались не вполне однозначны.
С одной стороны, все, что он пишет, кажется довольно очевидным, давно известным и часто встречающимся - словом, как раз тем, что сейчас именуют "общим местом". Однако Манн изъясняется столь уверенно и искусно, добавляя к прописным истинам некоторое количество достаточно современных для своей эпохи деталей - ну, в самом деле, что такое какие-то последние сто лет в масштабах самопознания человечества! - и так компонует свои мысли и предельно точные описания, что получившееся на выходе цельное текстовое полотно выглядит довольно впечатляющим.

Томас Манн с изысканностью настоящего мастера слова рассмотрел механизм любовного чувства, когда какая-то сила заставляет влюбленного хотеть быть рядом и стремиться нравиться.

Полемизируя с тезисами Платона, Ашенбах с горечью и изумлением признается, что поэты похотливы в своем стремлении обладать красотой.
Под действием любовного опьянения система ценностей героя меняется, То, что раньше казалось важным - комфорт, стремление заниматься писательством - вдруг сделалось второстепенным.
Сама схема любви в романе сводится к необыкновенной власти красоты и естественности над интеллектом. В итоге сила притяжения интеллекта к красоте оказывается губительна, и интеллект в буквальном смысле жертвует собой ради красоты.