Книга выдалась бесподобной. Если в первом томе еще пребывала некоторая скупота и навязчивость курсивов, во втором выдавалась скучной лишь постоянно однотипная такая самоненавистническая ода чувствам, то здесь наиболее напряженная линия противостояния с роком выдвигается на первый план и все это подминает. Из музыкальных примеров тв-ва Хорна, вполне в характере приложенной сонаты Иоганнеса Крейслера по своей размеренной правдивости, как и в прошлый раз встречаются красивые моменты, подтверждающие обоснованность сюжета. Если Х.Х.Янн так и не стал композитором от недостатка образования, то многое здесь скорее грезы величия, чем результат сочувствия биографиям прошлого, и это гораздо убедительней сухого препарирования мертвого А.Леверкюна, сочиненного Т.Манном практически параллельно во времени, только в эмиграции более мейнстримной нежели бергмановский остров. Незадолго до финала появляется ощущение что автор тоже несколько отъехал сознанием, совместно с героем, но все встает на свои места самым вопиющим образом. Ненависть к деловитости может напомнить финал трилогии Броха (Аякс-Хагенау), с отличием в сторону доскональной достоверности воссоздания жизни в мистической сфере, так осязаемой больше нигде. Отдельно удалась здесь жизнь крестьян, без пафосной левизны, абсолютно иноземно за счет авторской специфики.

Эмоционально тяжёлое, грузное и болезненно навязчивое произведение. Обволакивающий и гипнотизирующий, лишающий воли к сопротивлению шепот Косаря, нарастающий и безжалостный из-за спины прямо в ухо. От него сложно оторваться, невозможно не замереть, не притихнуть, прислушиваясь к мало мальски возникшему звуку извне. Оно незаметно отравляет и тянет, как тянет недвусмысленный холод свежей могилы. Невозможно отвести взгляд, невозможно не укутаться в него, как в старый поеденный молью промокший тулуп, цепенея от холода под проливным секущим тело дождем с хлёсткими порывами ветра со стороны берега. Оно придавливает к земле. Мысли-образы носятся в голове как всполошённые чайки. С дикими взвизгиваниями. Сердце изранено бьётся и тлеет, рука надломленная ещё стремится вывести последнее волеизъявление, неловко слетая с страницы. Шаги приближаются, все отчётливей узнаются признаки Его присутствия. Если бы перед глазами было стекло, оно бы оледенело, покрылось узором из цветущего инея. Но облачко пара свидетельствующее о теплоте дыхания, являет в себе достаточное убеждение в присутствии неотвратимого. Ранься, бейся, истери и кричи - теряя рассудок. Это последний исключительный подарок развязывает руки, заостряет детали до кристальной осознанности перед схождением в бездну.