Норма

-- Розумієте. Мурзік Васильович, кал -дуже цікава штука. Ви
помітили, шо людина, коли посре, завжди оглядається, шоб
побачити, скіки вона насрала і якої якості кал. Їй цікаво, а
цікавість – це шлях в майбутнє.
-- А навiщо потрiбен шлях у те, чого нема?

(укр. диалект. -- Понимаете, Мурзик Васильевич, кал -- очень
интересная вещь. Вы заметили, что когда человек посрёт, всегда
оглядывается, чтобы посмотреть, сколько он насрал и какого
качества кал. Ему интересно, а интерес -- это путь в будущее.
-- А зачем нужен путь в то, чего нет?)

(Лесь Подервлянський. "Сказка про репку, або хулi не ясно")

  Собственно, приведенный эпиграф относится, в основном к

  Первой части, мда. Что это? Это -- короткие, ёмкие бытовые зарисовочки, сценки из жизни разных верств населения альтернативного Союза в эпоху глубокого альтернативного застоя. Стиль родом из "Сахарного кремля", соцреалистичненько так. Сценки, как и положено сценкам, состоят, в основном, из диалогов, разбавленных небанальными детальками, вполне определенно указывая на время и место действия. Живенько, с юморком. Больше всего в этой части поразил, собственно, автор; судя по тому, насколько свободно его герои общаются на разные темы, можно предположить что Сорокин одновременно:

-- сотрудник "НИИ Стали";
-- шахматист-разрядник;
-- кандидат математических наук;
-- лесбиянка;
-- и т.д.

  Изюминка первой части заключается в разнице между Совком альтернативным и Совком привычным. А разница в том, что её, по большому счёту, нет. Вот так вот. Я бы поверил во всю эту ностальгию и удачную метафору, если бы не лютые рекомендации онлайновых и собутыльных товарищей, обещавших жестяк. И он начался со слов

Дальше...

  Часть вторая. Тыг-дыг. Тыг-дыг, тыг-дыг. На третей (приблизительно) странице я сдался и позволил этим коротким, резким, рубленым словам одного бесконечного предложения свободно звучать в голове. Возможно, даже шевелил губами. Чертов рефрен после каждого слова уместен. Ритмично. Местами заставляет задуматься, но больше просто улыбнуться. К концу история надоела, был рад, что отбарабанил этот текст. И не зря радовался, именно тот Сорокин, которого я ждал, начался с

  Третьей части. Судя по отзывам, пресловутое желание "принять душ с карболкой" после чтения посещало рецензентов именно после первой части, а вот меня оно настигло только к третьей. Какая же гадость ваша "немытая Рассея", с её берёзами, церквушками, осознанием себя частью, "за Бога, царя и отечество", охотой и славной девушкой в славном стоге сена! Первый рассказ заскрипел на зубах толченым мелом и вызвал во рту привкус свежевставленной пломбы. И хорошо, что его переписали. Вторая версия вызвала жуть: хорошую, бодрящую, встряхнувшую мозг от дрёмы, эмоцию. После рассказов нас ждут стихи, их 12, они очень разные и им полностью посвящена

  Четвёртая часть. Я думаю, что всё, или почти всё, что автор хотел этим сказать, я понял. Поэт он... Ну, сами зацените, мне, например этот понравился

Август вновь отмеченный прохладой,
Как печатью - уголок листка.
На сухие руки яблонь сада
Напоролись грудью облака.

Ветер. Капля. Косточки в стакане.
Непросохший слепок тишины.
Клавиши, уставши от касаний,
С головой в себя погружены.

Их не тронуть больше. Не пригубить
Белый мозг, холодный рафинад.
Слитки переплавленных прелюдий
Из травы осколками горят…

Вот, а перенять стиль Маяковского ему, как по мне, не удалось. Ну, или я просто слишком люблю Владимира Владимировича. Даже не знаю, как перейти к

  Пятой части. Вот и перешел. Понравилась больше всего. Эпистолярного жанра как-то не много довелось почитать, и этот образчик неплохо заполнил пробел в моём сознании. Прочно так заполнил. Короче, вряд-ли я в ближайшее время это забуду. Надеюсь, когда придёт моя старость, а с ней и неизбежный маразм, я буду помнить, к чему приводит излишнее внимание к дачному участку. Не отрывал глаз от экрана, ожидая развязки, и она была, по-Сорокински жесткой и жуткой. Пойдёт!

  Часть шестая. Бодренькая речевка.

  Часть седьмая. Вот тут Владимир Георгиевич во всей своей красе. Литературный нойз, болезненные искривления реальности, рифмованная проза и стихи абзацами, от тупого непонимания до толстокожих шуток, от "одинокой гармони" до "тающего в дымке" "любимого города", от тонкой иронии до явной нелепицы. Можно ли смеяться над гибнущими героями Великой Отечественной или бесславно пропавшими в дебрях КГБ? Да можно, чё там. Сорокину всё можно. Плюс, по большому счёту это больше стёб над заказным патриотическим чтивом послевоенного Союза. Не знаю, нужна ли была после всего этого

  Часть восьмая, ну да автору виднее. Вспомнился Пелевин, устами Чапаева сказавший примерно следующее: не важно, какую ересь ты несешь, главное, чтобы звучало убедительно. Что же, "Летучка" звучит убедительно, но как-то скучновато и неинтересно.

  В целом, понравилось. Сказать, что части так уж и взаимосвязаны не могу, пару ниточек-отсылок заметил, но все равно воспринял как сборник. Сорокина могу сравнить только с ним же, книга сильная, но не лучшее из прочитанного Перечитывать если и буду, то выборочно. Твердое 4,

Флэшмоб 2012, совет yrimono , гран мерси.

Любопытный сборник, который сложно назвать романом, поскольку восемь его частей разнородны по форме и стилю и почти не связаны сюжетно. Это первый хулиганский эксперимент совсем молодого Владимира Сорокина (одну из частей он написал в 24 года, в далеком 1979-м) по переводу на понятный человеческий язык, зачастую матерный, разного рода советских официозных текстов, пропагандистских лозунгов и литературных клише. Автор оживляет, доводит до крайней степени наглядности то, что составляло основу советской жизни и чем принято было гордиться. Там, где для объяснений Сорокину не хватает мата, он переходит на ритмическую абракадабру.

Части очень разные и по форме, и по смыслу, общая только идея – наглядная демонстрация изнанки штампов, клише, метафор, официозной бессмыслицы и вранья, а также противопоставление  вычурной литературной цветистости спонтанной и натуралистичной прозы автора. Полноценными законченными рассказами являются три части, остальные – это переиначенные, вывернутые наизнанку лозунги, стихи и отдельные сценки из советской жизни.

Самые известные рассказы – это первый "Норма" и пятый - так называемые Письма к Мартину Алексеевичу. Первый, о ежедневном ритуальном поедании советскими гражданами г*вна, состоит из тридцати, написанных в диалогах, а потому очень живых сценок, в которых самые разные люди, от алкашей до научных работников, съедают свою порцию этого самого. "Письма" же  - по сути монолог (ответных писем здесь нет) или скорее даже внутренний диалог  безымянного гражданина, работника, живущего на даче московского профессора Мартина Алексеевича. В этом потоке сознания постепенно верх берет темное злобное начало, в первых письмах скрытое, а в  последних доходящее до крайней экзальтации. Своеобразный сеанс саморазоблачения гегемона.

Сложно рекомендовать «Норму» - несмотря на юмор и стеб, это все-таки болезненное, а иногда и утомительное чтение. Могу однозначно посоветовать только интересующимся творчеством Сорокина, любителям всевозможных языковых экспериментов и тем, кто ненавидит псевдопатриотическую дребедень и пошлый официальный пафос.

Сейчас я перечислю миллион претензий к автору, так что может создаться впечатление, что "Норма" плохая. Это в корне неверно. Книга мне понравилась.

Она... как бы это сказать?.. неровная. Плюс слепленная из разнородных кусков. Я понимаю, что хороший писатель вроде Владимира Сорокина по-разному раскрывает многочисленные грани своего таланта. Однако частей в книге 8, и лишь первая имеет отношение к названию. Остальные совсем про другое, причём, каждая про своё. То ли издательство отказалось печатать 8 тощих брошюр, то ли автору было лень придумывать ещё 7 названий, но только это ни в коем случае не единый текст ни по форме, ни по содержанию.

Другая претензия -- многословие. Это с Сорокиным часто случается, это часть его стиля, и тем не менее...
В конце текста указано, что написано с 1979 года по 1984. Ну да, за 5 лет можно написать много слов. Понимаю также, что автор хочет показать нам предмет в деталях и с разных сторон, что ему хочется развить характеры до достоевских масштабов и т.п. Не сомневаюсь, что такой писатель как Сорокин смог бы сделать это в том числе и немногочисленными мощными штрихами.
Но нет. Он выбирает другой путь. И что получается? А получается 8 сборников анекдотов, вот что.
Мало какой читатель долетит до середины хотя бы одного сборника анекдотов. Я, по крайней мере, таких людей не знаю. Однако Владимиру Сорокину удалось заставить меня дочитать всё до конца, за исключением нескольких пропущенных абзацев.

Первая часть, там, где, собственно про норму, требует небольшого спойлера.
По не вполне фантастическому допущению, каждый взрослый житель страны независимо от достатка, происхождения или занимаемой должности должен ежедневно съесть порцию дерьма, которую называют нормой. Причём, действо это сакрально. Оно отлично подходит для сплочения общества. Одним словом, скрепа. Все понимают, что жрут говно, но делают это как бы добровольно, хотя и без удовольствия. Примерно с тем же чувством я когда-то посещал еженедельные политинформации на работе. Сейчас что-то похожее испытываю, глядя в телевизор.
Меня трудно смутить описанием мерзостей, я знаю и куда более смачные анекдоты. Не нравится одно: все сюжеты построены примерно одинаково, первая полудюжина радовала, но чем дальше, тем всё меньше. Довольно скоро просто надоело.

Расскажу о своих впечатлениях и от некоторых других частей -- не по порядку.

Часть пятая представляет собой замысловатый эпистолярный сюжет с поистине удивительным развитием характера. Написано классно, но, честное слово, должно быть вдвое короче.

Зато часть шестая -- истинный шедевр краткости. При чтении надо мысленно заменять все слова "норма" на "дерьмо". Получается смешно.

Часть седьмая поначалу ошеломляет словоблудием в судебно-канцелярском стиле с фирменными Сорокинскими контрастами:

Ничего не имею против упомянутых людей. Очень возможно, что "Фонтан" Марселя Дюшана действительно есть Венера Милосская XX века. Сомневаюсь, что кто-то в состоянии прочитать зачин этой главы, ничего не пропуская. "Лишние" читатели должны на этом отсеяться.
Однако меня не отсеяли. Я подозревал, что потом может случиться что-нибудь непредвиденное. И точно. Сорокин начал стебаться по поводу советских лозунгов и святынь. Всё довёл до абсурда и вывернул наизнанку.
Это вполне может оскорбить тонкие чувства каких-нибудь верующих или атеиствующих. А мне как раз нравится. И цитирование стихов ещё добавляет абсурда. Никогда не читаю никаких стихов, поэтому не знаю, все ли они советские, или Сорокин кое-что сочинил в возвышенно-коммунистическом стиле сам, но это в данном контексте и не важно.
Что характерно, и этих игр оказалось выше крыши. Получился ещё один сборник анекдотов, так что последние авторские находки радовали куда меньше первых.

В последней части, восьмой, я пропускал целые абзацы. Читать такое полными страницами невозможно. Может быть, кто-то и получит удовольствие от расшифровки предположительно имеющегося там смысла, но мне это не показалось сто́ящим времяпрепровождением.

Несмотря на всю эту критику, в целом книга мне понравилась. Особенно часть третья и уже упомянутая пятая.
Вторая часть представляет собой поэму. Не возьмусь оценивать качество стиха Сорокина, но, по-моему, написано классно. Неожиданные повороты удались автору прекрасно.

Напоследок совет тем, кто только собирается прочитать. Не пытайтесь запоминать персонажи. Это не требуется. Когда надо, они придут и очень скоро бесследно исчезнут.
Я прочитал книгу вот только что, а помню только одного. Зовут его Синус, и он кот математика. Как звали самого математика и всех остальных, абсолютно не важно. Их там примерно миллион. Синус -- один из немногих, кто не ест норму.

Ну и, разумеется, людям с тонкой душевной организацией я Сорокина ни за что не порекомендую, особенно раннего.

Общий вывод получается такой: умеет Сорокин писать, он мастер, это факт, и это 13-я его книга, что я прочитал. Думаю, придёт время и для 14-й.

есть, например, мнение, что язык, с помощью которого мы постигаем мир и худо-бедно общаемся, сам задает правила процесса познания, т.е. формирует мироощущение и задаёт схему мышления, по которой катается паровозик наших мыслей, туда-сюда-туда-сюда и делит весь мир на разные категории, наполняет сознание смыслами, ожиданиями и постулирует некие НОРМЫ.

то есть в рамках одного языка у его носителей существует некоторая (ну, скажем, ненулевая) вероятность встретить сходные системы координат и универсальный набор социокультурных кодов (и при желании воспользоваться ситуацией).

прелесть и парадоксальность сркнских текстов заключается в их очевидной открытости. сркн не скупясь выдает коды, причем в явном, узнаваемом виде, порой настолько настойчиво, что делается ужасно смешно.

читатель оказывается в щекотливой ситуации - он топчется перед открытой дверью, тщетно перебирая груду разбросанных на пороге ключей, не в состоянии подобрать нужный, и самое забавное в этом, что ключи эти не от открытой двери, а от него самого (ничего нового, просто на примере сркна этот фокус проворачивается необычайно эффектно).

в итоге получается, что читатель оказывается вовлечен в текст сильнее, чем сам автор, а тот уже давно устранил себя из ткани повествования и только время от времени краем глаза можно заметить как его чеширская улыбка тает в воздухе.

так вот, вернёмся к попытке диалога. человек в силу опыта и знаний формирует некую программу восприятия, фильтрующую поступающие извне сигналы на те что принимать нельзя ни в коем случае (вы видели эти рецензии), те что легко вписываются в уже сложившуюся матрицу, и те что следует изучить подробнее. последние самые ценные, ибо только они могут служить стимулом к развитию.

развитие, в контексте Нормы, возможно посредством деконструкции системы речи и уничтожения языка как могущественного тирана, вынуждающего принимать фантазмы сознания за реальность.

собственно прелесть сркна еще и в отучении человека от потребительского отношения к явлениям. слезы и тошнота неоправданных ожиданий душат тех, кто хочет и требует сказку на ночь, а получает сеанс лечебного калоедства

pic кстати related и п.с. кадр совершенно деструктивного кислотного корейского аниме про нашу родную норму только с толпой первертов, сосалками и бандой в платочках

«Прочтите главу, составленную из пародий на советские стихи — с точки зрения языка и главной его стихии (бытовой речи) все эти стихи не просто выспренни, они бессмымленны.» Это цитата из размещённого на одном из литературных сайтов отзыва на роман Сорокина «Норма» (орфография источника сохранена). Вот так люди читают книги! Подробнее впереди, а сейчас несколько слов о романе в целом.

Норма это, разумеется, символ (хотя едят его отнюдь не символически и за подделку можно хорошо схлопотать), но понять, что она символизирует, по первой части романа невозможно. Но можно предположить. Если идеологическую дурно пахнущую атмосферу жизни в СССР, как считают некоторые, то это может быть только следствием невнимательного чтения. Идеологическая атмосфера касается любого человека, вне её жить никто не может, и такое понимание символичности нормы отпадает, как только читатель узнаёт, что норму ест далеко не всё население страны (и по мере чтения становится понятно, что речь идёт о меньшинстве), ведь таких девушек (и не только девушек), как продавщица Вика, очень много. В других частях романа норма не упоминается, т. к. мимолётное «нормальная норма» из второй части относится к сменной норме на производстве. В результате роман, представляющий из себя сборку совсем (или почти совсем) не связанных между собой разделов, кажется незаконченным. Недостаёт какого-то связующего звена, где всё вставало бы на свои места, в том числе и тринадцатилетний (?!) мальчик, дающий рукописи оценку, почему-то вызывающую раздражение высокого начальства. Писать что-либо о таком произведении в целом, на мой взгляд, бессмысленно, а раз так, то я и решил написать только об одной, показавшейся мне наиболее интересной, части романа, основанной на небольшом числе стихотворений советских поэтов, которые, по мнению автора, регулярно подпитывают (подпитывали) себя нормой.

Читая роман, можно вообразить себя роющимся в нормальной навозной куче нормальным петухом, постоянно натыкающимся на нормальные жемчужные зёрна. С одной поправкой. Петух, ясное дело, был бы огорчён, он-то ищет зёрна ячменные, но читатель, будучи тоже двуногим существом, но без перьев (отличие весьма существенное, с Платоном не поспоришь), быстро поймёт, что время он расходует отнюдь не впустую. Одной из таких жемчужин мне показалась речь главного обвинителя, в которой он демонстрирует необъятную эрудицию, то и дело при этом переходя на виртуозную матерщину, что было довольно модно в интеллигентской среде (не в общественных, конечно, местах) в описываемые в романе (в первой части) времена. Получилась замечательная пародия на речь прокурора в суде присяжных.

Дальше идут короткие полустихотворные рассказы, в которых Сорокин остроумно шаржирует многих очень и не очень известных поэтов, начиная от графомана Льва Зубачёва и кончая Евгением Евтушенко. Назову ещё несколько имён: Александр Прокофьев, Михаил Исаковский, Иосиф Уткин, Алексей Недогонов, Степан Щипачёв, Ярослав Смеляков, Михаил Светлов, Евгений Долматовский, Николай Майоров, Геннадий Некрасов, Зинаида Александрова, Николай Букин... Некоторые стихотворные основы сюжетов принадлежат, вероятно, самому Сорокину, авторов небольшого их количества мне установить не удалось. Приведу здесь одно из двух таких стихотворений, опубликованных в сети на одном поэтическом форуме от имени Теплякова Григория Игоревича:

Совещание инженеров

В управленьи застал рассвет,

Гаснут лампы, и сумрак серый

Входит медленно в кабинет.

Я смотрю в знакомые лица,

Удивительно, как могли

За одним столом уместиться

Столько строек моей земли!

Волхов, первенец гидростанций,

Открывавший пути весне,

Молодым навсегда остался

И творец — старичок в пенсне.

Этим взглядом, прямым и пылким,

Смог он будущее постичь,

Эту руку в узлах и жилках

Пожимал Владимир Ильич.

Вон сидят над проектом трое.

Это ими возведены

Чиркизстрой и два Днепростроя

До войны и после войны.

Вон питомцы гвардейской славы,

По осанке ты их узнай,

Наводившие переправы

Через Вислу, Одер, Дунай.

Крутоплечи, тверды, что камень.

На подошвах сапог земля,

С отложными воротничками

Перешитые кителя.

Рядом с ними геолог, упрямый,

Несговорчивый человек,

Краткой сталинской телеграммой

Окрылённый на весь свой век.

Собрались сюда эти люди,

Значит, в срок иль быстрей, чем в срок

Город встанет, плотина будет,

Море вспенится, хлынет ток...

Инженеры великой стройки

Сквозь табачный сухой туман

Видят в окнах, как на востоке

Поднял солнце портальный кран.

Это стихотворение (слабоватое, конечно, но с очень ясным и красивым подтекстом) послужило основой миниатюры «Ночное заседание», где солнце на самом деле поднимается краном на тросе. По-видимому, суть здесь в том, что русский строитель даже восход солнца не может обеспечить, не употребив крепкого словца. Но это суть по Сорокину, т. е. извращённая. Вспоминается роман Лукина о мастерах "Катали мы ваше Солнце", там много чего есть, нет только извращения сути. Стихотворение вошло в миниатюру полностью в виде разговора председателя горисполкома с секретарём обкома. Я привёл его здесь целиком с единственной целью — если кто-то знает автора (а похоже на позднего Светлова), пусть не сочтёт за труд сообщить мне, чьё оно.

В седьмой части романа много таких пересмешников различных стихотворений. Но два микрорассказа занимают здесь особое место. Это, во-первых, «Диалог» — блестящая миниатюра, где Сталин и Берия разговаривают стихами Евтушенко. И, во-вторых, «Сигнал из провинции», сделанный по одному из лучших стихотворений во всей советской поэзии «Хорошая девочка Лида» Я. Смелякова (см. цитату, с которой я начал). Пародии Сорокина в подавляющем большинстве имеют довольно злой подтекст (а часто таков и сам текст), но в «Сигнале из провинции» зла нет ни капли (спекулянт Апрель Семён Израилевич, это пустяк). Полковник КГБ ставит на место днепропетровского капитана, приказывая не трогать упрямого мальчишку: «Пусть пишет. На полюсе Южном — огнями. Пшеницей — в кубанских степях. А на русских полянах — цветами. И пеной морской — на морях.» Гораздо более типично для Сорокина выстроен микрорассказ «Самородок» по стихотворению Зинаиды Александровой «Золотые руки». Здесь и полковник (видимо ещё НКВД), соответствующий времени расцвета репрессий, и финал одновременно и фантастический и страшный, заставляющий вспомнить «людоедский» рассказ Сорокина «Настя».

Не могу не отметить ещё несколько микрорассказов из этой серии. Это «Память о встрече» по стихотворению Иосифа Уткина «Подари мне на прощанье», где расстрелявшие лейтенанта чекисты делят между собой его вещи, как настоящие разбойники; «Морячка» по одноимённому стихотворению М. Исаковского (моряк дарит девушке сердце с вытатуированным на нём якорем) и «Одинокая гармонь» по его же шедевру «Снова замерло всё до рассвета» (снова напоминаю начальную цитату). В последней миниатюре Сорокина «великолепная семёрка» искусствоведов в штатском по доносу деревенского библиотекаря расстреливает ищущую кого-то в потёмках гармонь (!).

Встретилась мне среди этих миниатюр и такая разновидность столь любимого Сорокиным абсурда, как ляп, причём ляп существенный, очень заметный. Это «Шторм» по стихотворению Г. Некрасова, которое начинается строкой «Пять вымпелов кильватерной колонной держали курс в открытый океан», а предпоследняя фраза в тексте Сорокина такова — «Впереди в розоватой дымке показался Севастополь.» Незадолго до этого звучит доклад командира корабля: «Подходим к Севастополю, товарищ адмирал!». Всего этого в стихотворении, естественно, нет. То есть хорошее стихотворение намеренно превращено в бредятину. Зачем? Это вообще наихудшая миниатюра, она не тянет даже на ячменное зерно, какой уж тут жемчуг.

Кому-то может не нравиться Сорокин и, в частности, первая часть романа «Норма», и этот кто-то бросит чтение. Но прочитать его седьмую часть, по-моему, есть смысл. То же самое скажу и о второй части (а отсюда не далеко и до всей книги !),  где вся жизнь человека буквально от момента рождения до момента смерти описана «в двух словах», изредка повторяющихся.

) Один из героев первой части (Ярцев Виктор Кузьмич), ударник-передовик, норму употребляет недавно и сам добровольно решил («надумал», как он говорит) это делать. «Когда-нибудь и ты надумаешь», — говорит он товарищу. В романе (там же, в первой части) норма сравнивается с перке и говорится, что она нечто более сложное, чем лечение. По-моему, пакетик с детским калом, называемый нормой, служит для ослабления противоречий между внутренним миром советского человека и внешним идеологическим давлением на него. Основано действие нормы на  очевидном факте — человек есть то, что он ест. У регулярно потребляющих норму проще складываются взаимоотношения с "нормальным" государством, из чего следует, что человек мыслящий, но не потребляющий норму, имеет реальный шанс превратиться в диссидента. Те, кому вообще не грозит опасность превращения в инакомыслящего, норму не употребляют. А именно таких людей в советском обществе подавляющее большинство.

) В части, названной «Времена года», автор поясняет, чем, по его мнению, отличаются хорошие стихи от «нормированных». Поэтами, употребляющими норму, написаны два стихотворения из двенадцати. По понятным причинам это «Октябрь» и посвящённое Ленинскому субботнику стихотворение «Апрель».

) Этот автор (Гриша Тепляков) пишет на форумах под различными псевдонимами. Стихотворение «Шторм» — под псевдонимом Геннадий Некрасов, стихотворение «Памятник» — под псевдонимом Николай Майоров, стихотворение «Хорошая девочка Лида» — под псевдонимом Ярослав Смеляков. Интересная личность! А вот стихотворение А. Кушнера хитрый  Григорий почему-то поместил на форуме с указанием настоящего Автора.

Вот это да!
Вернее, вот это дада!

Сорокин замечательно играет c читательскими ожиданиями. Накидав житейских ситуаций, в которых очень явно фигурирует норма (ах, как же он круто подводит к пониманию того, что эта норма из себя такое! Мне даже стало жаль, что я знал об этом еще до прочтения), и ты, читатель, как идиот потом ждешь, когда же эта норма появится в пасторальном рассказе о шкатулке Тютчева.

Еще одна часть - совершенное хармсовство, шедевр абсурда, переделка и издевательство над советскими пафосными стишочками. "стихотворная" часть - уж это ли не отсылает к "Доктору Живаго" Пастернака?..

Мне совесть не позволяет назвать Сорокина гениальным в том же смысле, что и Кафку, к примеру. Но он восхитителенвосхитителенвосхитителен!

Первый раз пыталась читать Сорокина еще 20 лет назад. Ничего не поняла, отшвырнула, забыла. Мерзко, неприятно, сюжета нет, не текст, а набор букв. Прошли годы. И вот я запоем читаю Сорокина. Почему? Я поняла, в чем "фишка" этого автора. Он издевается не над читателем, как я думала, а над советской действительностью, в которой он жил. За годы моего читательского опыта мне "посчастливилось" прочесть пару романов в духе соц-реализм. Ударные темпы стройки, партсобрания, борьба за переходящее знамя - все это ужасно уныло и скучно. И когда я перечитывала Сорокина, я поняла, что он рвет шаблон соц-реализма своими мерзостями и гадостями. Такой прием он использовал в "Первом субботнике" и точно такой же был в "Норме", Однако "Норма" еще, как я думаю, и анти-советская пропаганда.
Книга делится на 8 частей. В первой части герои соц-лагеря ежедневно обязаны потреблять продукт, который называется норма. Это серо-коричневый брикет, консистенцией, вкусом и запахом напоминающий продукт человеческой жизнедеятельности. Есть норму должен каждый взрослый. Не съел - берегись. Прослеживается намек на советскую пропаганду.

Во второй части в виде "стихов" идет жизнеописание советского человека. Садик, школа, ПТУ, институт. Все это сдобрено словом "нормальный". Сорокин, видимо, показал обыденность и усредненность человеческой судьбы в союзе.

Дальше градус безумия в книге только накалялся. Странный персонаж Антон, охота, ферма с людьми (кстати, очень сильная аллюзия на лагеря), стихи о временах года, лозунги с непременным словом "Нормальный" и "Норма", письма друга с дачи, начинающиеся как обыденное жизнеописание, плавно переходящие в нервный срыв, и апофеоз - полное сумасшествие в конце, как агония страны, которой больше нет.

Мне книга и понравилась и нет одновременно. Монотонные тексты рассказов меня утомляли и усыпляли, однако идеологическая часть прекрасна. Можете считать, что я придумала оправдание для Сорокинского произведения, увидела то, чего нет, однако это мое личное ощущение от книги.

Я думала, какую оценку поставить этой книге? И в итоге и остановилась на 4.

По-моему, нормальная оценка.

15 декабря. Четверг. 23:36. В этот самый момент, когда еще один замусоленный день вырвался из календаря и улетел на юг, а на город торжественно опустилась черная ряса мглы, ничего такого интересного, о чем можно было бы написать на первой полосе в газете, не произошло. Не произошло оно и после того, как на тропу войны, освещенную одинокими фонарями, которые перемигивались о чем-то своем электрическом, выползли горделивые тени крыс и проституток. И уж тем более не случилось ничего экстраординарного, когда я на цыпочках подошел к окну и стал с укором и одновременно с надеждой таращиться на прыщавую луну, застрявшую среди когтистых ветвей дуба. Луна о чем-то фривольно болтала с полярной звездой и делала вид, что не замечает меня. По градусу изгиба ее полумесяца я понял, что между нами все кончено. Сердце забурлило и заклокотало. Правая рука дернулась запулить в луну табуреткой, но тут же была осечена левой. К чему это школярство и уничижение? Как говорится, былого не воротить, а будущее – и со скидкой 50% не нужно. Оставалось лишь ждать утра, методично жевать медные пуговицы и гладить тишину против шерсти. В довесок из головы никак не хотел выходить прочитанный намедни роман Сорокина «Норма».

Выдержка из допроса Иванова Н.П., проходящего по делу № 3549Б#:
«Ну, то лихие девяностые были, значит, эт самое. Кругом бардак, беспредел, пятое-десятое. Народное имущество без зазрения совести пустили с молотка, сукиии, и назвали сие безобразие приватизацией. Заводы позакрывали, НИИ посокращали. Страны нет, правительства нет: живи, как знаешь, и на судьбу не сетуй. Я вон китайскими кроссовками на рынке барыжил, а по ночам на родной копейке извозчиком зашибал. Жрать-то охота, елы-палы. Всякое было, чего уж там. И очереди, и ваучеры-шмаучеры. Вот. Тогда-то, собственно, я впервые и познакомился с творчеством писателя Владимира Сорокина. Кореш Мишка, сосед по лестничной клетке, подогнал роман «Голубое сало», дескать, на, зацени современный литературный андеграунд, постмодернизм на выезде. Ну, а я чего – взял и заценил, подумаешь эка невидаль. По факту прочтения восторгом особо не воспылал: местами прикольно, но не больше – стандартная модная херня под хвост догорающей эпохе. В общем, в ту пору мне показалось, что Сорокин – это такой одиозный скандальный писатель, тупо эксплуатирующий чернушные образы и танцующий на костях истории исключительно саботажа и эпатажа ради. При ветре перемен литература такого пошиба – обычное явление. Чего тут руками махать-то с пеной у рта… Эмм. Закурить можно? Ага, благодарствую. Так-с, о чем это я… ах, да. Шли годы, маразм крепчал, гербовый щит ржавел. Жена, шельма портовая, от меня сбежала к какому-то хахалю, мол, на моих показателях рентабельности далеко не уедешь. Я тогда еще на стройку подался. ДСП там, кирпич, шифер, эт самое. Под эту движуху дачу наконец-таки достроил. Всякое было, чего уж там. Одно время даже думал бизнес замутить… Что? А, хорошо-хорошо, ближе к делу, так ближе к делу. К тому моменту я заборол у Сорокина еще «Очередь», «День опричника», «Метель», какие-то повести и сальные рассказики, и вместе с тем пришло понимание, что Сорокин не так-то прост и что никакой он не упырь и не андроид, а всего лишь любитель холодной экзотики и сторонник неординарных решений. Однако общее впечатление по-прежнему оставалось крайне противоречивым и кособоким. Окончательно чашу весов перевесил роман «Норма», после которого, собственно, все и началось. Ну, а что было дальше, вы лучше меня знаете. Дела идут, контора пишет. Такая вот ботва. На той же квартире я оказался совершенно случайно – меня туда Зинка заарканила. Больше, гражданин начальник, я ничего не знаю и ведать не ведаю. Вот вам крест и верительная грамота».

Глава, в которой мы узнаем, что роман Владимира Сорокина «Норма» - это вереница галлюцинаций о жизни в великом и ужасном Советском Союзе; знакомимся с главными героями, имена которых можно не запоминать; начинаем подозревать, что норма не то, чем кажется, и теряемся в догадках о том, чем же закончится весь этот бред в летнюю ночь.

Чернуха, или если угодно трэш, или если настаиваете философия оптимизма на воскресный обед, является не только неотъемлемой частью культурно-исторического паноптикума, но и может быть использована в качестве гуталина для кирзовых сапог, а также в качестве удобрения для взращивания сельскохозяйственных роз. Как правило, под чернухой подразумевается мрачные и негативные стороны быта или некие сомнительные идеи, возведенные в степень жестокости и извращенности. Как следствие, реакция на такую экспозицию – это чувства отвращения и омерзения и мысли о безысходности существования. Но тут возникает закономерный вопрос: почему одни явления - табуированы и вызывают ужас, а другие считаются приемлемыми и даже полезными? Вряд ли сей парадокс можно объяснить банальной дихотомией мира на добро и зло. Скорее уж я поверю в золотое сечение ненависти фашистов-гермафродитов, чем в халву хваленым небесам. На мой взгляд, все гораздо проще интеграла от иррациональной функции - собака вместе с остальными героями сказки «Репка» зарыта в обыкновенном гносеологическом барьере, на который рано или поздно натыкаются абсолютно все. Или вы хотите сказать, что вас никогда и ни за что не посещали чистые кальсоны, грязные мыслишки? Чтобы преодолеть этот барьер, достаточно выпить коктейль «Содом и Гоморра», замешанный из отчаяния солдата-дезертира и радости сбежавшей невесты в пропорции один к одному. А далее просто следуйте за темным попутчиком и получайте удовольствие. Остальное сделает круговорот. И больше не будет никаких координат, иерархий и систем, не будет ничего святого и постыдного. Один раз живем, два раза не умираем. Истины нет, дозволено все. Ну, а если вы по-прежнему не уверены и колеблетесь, произведите элементарный мысленный эксперимент. Ковырните волшебной палочкой мои свежие раны. Включите на полную граммофон, призывающий всадников апокалипсиса. Вскипятите белесый гной – я запью им ваши унылые мечты. Затем подойдите поближе, ближе, еще ближе, еще, а теперь смело и густо насрите мне на лицо. Не стесняйтесь – я сегодня побрился. Потом обменяйте веру в завтрашний день на гнилые овощи и фрукты. Станцуйте на паперти буги-вуги. Пригласите врагов на пикник. Набейте любимого кролика опилками и тряпками. Продайте родину! Сожгите дом! Будьте самими собой!
(Отрывок из блога Маркиза Де Сада, найденный в жопе у одетого в костюм единорога Калигулы)

КАРУСЕЛЬ СТИЛИСТИКИ В ФРОНТАЛЬНОМ РАЗРЕЗЕ:
Постмодернизм / концептуализм / сюрреализм / дадаизм / гротеск / коллаж / турбореальность / гипертекст / метод автоматического письма / поток сознания / понос сознания / рвота сознания / Джеймс Джойс отдыхает / Станиславский утратил веру в «не верю» / русская классика в вольере / эпистолярные вензеля / сатанинский юмор / пасторальное ничегонеделание / наркоманская риторика / глухонемое многоточие / монолог самовара / диалог громогласных гласных / тетралог шизофрении / to beer, or not to beer? (Shakesbeer) / о времена, о канавы / психотерапевтический метод забить большой ржавый гвоздь / амфитеатр советского бессознательного / декоративно-прикладное искусство из жженой резины / пластмассовый конструктивизм / инфразвуковая порнография / безработный минимализм / лошадиный символизм / просто изм / изм наоборот / изм измов / мзи / зим / миз / зззззззззззззззз

Седьмые сутки без сна и роздыха русский офицер Краснов В.И. настырно продвигался по бескрайним просторам земли-матушки родной. Вчера он отмахал дюжину верст по заросшим бурьяном полям и лугам, а сегодня вместе c утренней зорькой – вступил в полосу мелколесья. Картуз набекрень, шинель в репейнике, глаза навыкате, оглобли вкривь да вкось. Молодой березняк и аляповатые кустарники встретили его безмолвным покачиванием. Дозорные вороны, кружившие в пасмурном небе, напротив, подозрительно закаркали. Под ногами среди пожухлой трын-травы алыми каплями крови мелькала поспевшая земляника. Мысли Краснова были сбивчивы и капризны, но цель задания, ради которого пришлось забрести к черту на рога, он помнил, как отче наш. За подлеском разлеглась дубрава из осинника и ельника. Тонкий аромат смолы и хвои бил в нос и воскрешал детские воспоминания. «Природа есть природа, и неважно, какого ты рода», - подумал русский офицер и разродился невинной улыбкой. И тотчас за проплывающими кораблями облаков подмигнуло солнце, мол, верно думати человеческий отрок. Долго ли, коротко ли, усладами, потугами, Краснов не заметил, как миновал просеку из крапивного семени с иван-чаем по грудь и очутился на прогалине в сосновом бору. Тамошняя лепота буквально давила на плечи, которые и без того уже налились свинцовой усталостью. Душе хотелось петь и плясать хороводную. Про глухомань заповедную, про лесные чащи непролазные, про Русь русскую. Но долг звал топтать землю вперед. Если не выполнить задание, то пиши пропало, поминай как звали. Худо ли, бедно ли, дальше, больше, Краснов заступил в зону смешанных лесов. Кроны да кущи покрыли тропинку чернявой тенью, бурелом да чащоба же участились донельзя. Где-то приходилось корячиться вприсядку, а где и ползком ничком. Силы у русского офицера были на исходе. Стенания и поползновения дней минувших давали о себе знать. Еще ему постоянно чудилось, что за ним кто-то наблюдает – не ровен час одноглазое лихо. Однако чем больше Краснова снедало отчаяние, тем пуще прежнего он пыжился, ерепенился, фанфаронился и напористо продолжал ход. Изо всех сил, через силу, напролом, наобум, всем ветрам назло. Забыв обо всем и вся, отрешенно и смиренно, шаг за шагом, монотонно повторяя про себя букву задания, которое в официальном приказе звучало как: найти, осознать и доставить русскую идею.

Альтернативная история 20-го века, том 4: мутации
Как-то раз Гитлер со Сталиным поспорили о том, у кого из них страшней и инфернальней усы. На следующий день вооруженные силы Германии произвели нападение на Польшу, ознаменовавшее начало Второй мировой войны.

Экстерьер: поля, луга, река, плотина, на заднем фоне лес. Камера движется по панораме слева направо до тех пор, пока в кадре не появляется Владимир Сорокин, идущий в сторону плотины. С. одет в джинсы и пиджак, за плечами небольшой рюкзак. Камера устремляется за ним. Смена плана: С. у плотины. С. снимает рюкзак и достает из него бомбу. Бомба представляет собой стопку книг, перевязанных проводками разного цвета, ведущих к пульту управления. С. выставляет таймер. Крупный план лица С. Установив бомбу, С. уходит в неизвестном направлении. Камера поднимается от горизонта к небу. Звук громкого затяжного взрыва.

Тра-та-та … бах-бах-бах … пиу-пиу-пиу … СССР … ВЛКСМ … ЦК … ВСНХ … КГБ … ВКПБ … ГОЭЛРО … ГКЧП … НКВД … ХЗ … РСДРП … XXVIII съезд КПСС … великая октябрьская социалистическая революция … ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету … ИТАР-ТАСС уполномочен заявить … спят усталые игрушки, книжки спят … ты записался добровольцем? … рок-н-ролл мертв, а я еще нет … эта очередь за сапогами? ... я помню чудное мгновение: передо мной явилась ты … семь раз отмерь, один раз отрежь … 12 апреля - субботник, явка обязательна … а теперь горбатый! я сказал: горбатый! ... даешь пятилетку в четыре года! ... через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир … материалистическая диалектика … один день Ивана Денисовича … капитал … экономика должна быть экономной … путевка в Крым … сигареты «Пегас» … холодильник «Зил» … мандарины … санки … салат «Оливье» … журнал «Моделист-конструктор» … велосипед «Урал» … моя фамилия слишком известна, чтобы ее называть … ученье – свет, а не ученье – тьма … Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить! ... на дальней станции сойду, трава по пояс … мир, труд, май … счастливые трамвайные билетики … Юрий Алексеевич Гагарин … Спартак – чемпион … металлургическая промышленность … республика ШКИД … орден «за заслуги перед отечеством» … бородатый анекдот … доброе разумное вечное…

Стоя на пожухлом пустыре постсоветского пространства неподалеку от мертвого дерева, увенчанного осколком от сорокинской бомбы, я безмятежно вкушал свежий воздух уходящей осени. Над головой простиралось грозное серое небо, не терпящее возражений, а панорама бескрайних лесов и полей напоминала о чем-то давно забытом, безвозвратно растерянном в веренице кочующих дней. Во мне назревало дотоле неведомое чувство перемен. Я был уверен, что скоро должно произойти нечто грандиозное, нечто, выходящее за рамки известного. Все старое неизбежно обернется пеплом, канет в лету, и в дверь постучится новая жизнь, новая любовь и новая литература, разящая и удивительная.

Внезапно схватила Норму Сорокина и доела очень быстро, как бы крипово это не прозвучало))) Это вещь простая и каждая глава со своим приколом. Ржу периодически то от Антоши, то от дорогого Мартина Алексеевича. И у меня вопрос, кто и когда меня напугал постмодерном и конкретно Сорокиным? Где и при каких обстоятельствах я на него напоролась и отвергла? По-моему это было Голубое сало. И да, впрочем, есть объяснение тому. Было время в начале нулевых, когда меня тошнило от повсеместного высмеивания и обсирания советского образа жизни. Вот в то время я и столкнулась с "модными" писателями. И несомненно, что хайп на пережитках прошлого заслонил талантливые эксперименты писателя. Сейчас мои эмоции поостыли, и хотя мне всё так же не нравится оголтелая критика политических режимов, но у Сорокина я приняла все это как норму))) блин... В этом и весь прикол!)))
Сегодня сложно не заметить реакционную волну очередного поломничества в соцреализм. И это норма льно. Как же ещё осмыслить эпоху, в которой нас не было? Но так неизбежно оттуда "уши торчат" во всей российской культуре. А я помню советское детство, мне чётко ясно видится всё о чем пишет Сорокин, потому что впитана с самых первых дней вся эта норма. И потому что я, как мальчик Вова, не понимала зачем это жрать. И на то есть все основания не понимать в моей собственной истории. И мне кажется, что в истории каждого, просто не все знают и помнят. Прохавали нормы.
Не хочу выписывать восторги языку и фонетике автора. Оно гармонично - форма и содержание совпали. И чётко видно, что это только начало, потому как потенциал подобных идей явен.