Творчество

Эту книгу стоило бы назвать "Одержимость". Цепь мук, перерастающих в истинный ад, корень которого - искусство.
О, если искусство - это помрачение рассудка, нищета и запустение, равнодушие к людям и себе самому, - пусть искусство идёт в задницу. Если погоня за идеалом должна свести в могилу и художника, и его близких, если Произведение должно затмить собой жизнь - пропади оно пропадом.

К вопросу о том, почему я не люблю вымученное, выстраданное прекрасное, почему мне мил тяп-ляпистый стёб - за ним не стоит жертвенных алтарей. Монументальные , сто раз переписанные полотна, романы, что пишутся целую жизнь - сколько положено на них! Не напрасно ли?
Может быть, напрасно, может быть, нет. Что до того художнику? Похоронив всё на свете, он сделает из похорон сюжет, и умирая, скажет: "надо бы ещё поработать".

Золя знал, что писал, он сам был такой - мерси за справку братьям Гонкур. И - сужу по первой книге, что читаю у автора - был мастер передать страдания как свои, так и чужие. В мощной финальной сцене хотелось вопить вместе с главной героиней: "Прекрати! Перестань! Опомнись!".

Только одного не пойму - при чём тут Сезанн, про "полубиографию" которого здешние рецензенты повторяют друг за другом? Сколько я не рылась в памяти - ничего общего. Зато "Пленэр" очень смахивает на "Завтрак на траве", да и первый описанный Салон - явно тот самый, 1863 года. А прототипы других художников и работ - если они есть - поискать интересно.

Муки «Творчества»

Золя начался для меня «Дамским счастьем», романом, после которого я схватилась за Эмиля и решила не отпускать книгу за книгой на протяжении всех «Ругон-Маккаров» в хронологическом порядке. Одолев «Карьеру Ругонов» и «Добычу», насытившись вдоволь политикой и финансами, я нарушила-таки свои планы и взялась за «Творчество», тем более, что прототипами романа были ведущие импрессионисты – представители моего любимого направления в живописи.

Не знаю, быть может, слишком притерлась я к Эмилю, и мне надо было на время оставить француза со всем его реализмом-натурализмом, или мои ожидания бежали впереди паровоза – действительного результата прочтения… Но вышло так, что роман из 20-томной серии, которого я более всего ожидала, на деле оказался наименее любимым из 4 прочтенных. Чем не реализм?..

В Клоде угадывается, конечно, Сезанн: нерадостные обстоятельства жизни последнего тому показатель и мучительные творческие поиски. Сандоз, понятное дело, – сам Золя, бывший лучшим другом Поля. И если сомнамбулический на всем почти протяжении книги Клод вызывает сочувствие/раздражение/тоску, то к его другу-романисту претензий куда больше. Так и хочется осмелеть и, будь возможной сейчас встреча с плодовитым автором, погрозить ему пальчиком: очень уж Вы, мол, Сандоз, положительный. И какой же Вы, Сандоз, реалист с этими Вашими бесполезными уже «четвергами», в которые люди, уже давно не друзья (да и не бывшие ими, как оказалось), готовы перегрызть друг другу глотки? И какой же Вы, Сандоз, лучший друг Клоду, тогда как сидите и слушаете – и терпите! – поношение его в собственном доме, хотя и в соседней комнате? Но это я так… немного умаляю заслуги (которые, несомненно, были) героя-романиста, чтоб не казался он слишком сахарным.

Но Золя, как и всегда, достоин похвалы хотя бы за одно: «Творчество» - роман действительно реалистичный. Чего только стоит заключительная сцена на кладбище, когда после отведенного им 5-летнего срока останки извлекаются из земли и уничтожаются, дабы уступить место новым «жильцам». Сандоз и Бонгран, оказавшиеся единственно преданными Клоду, сильно напомнили Растиньяка и Бьяншона с многострадальным Горио.

Еще один плюс «Творчеству»: система отбора картин к Салону теперь предельно ясна; кому как не Золя, бывшему художественным критиком, ее не знать. Но, если теперь я захочу окунуться во времена своей любимой живописной эпохи, то не возьмусь за книгу, а скорее в очередной раз посмотрю «Импрессионистов» Тима Данна. Экранный Поль снова бросит в камин этот роман, присланный Эмилем в подарок, решив навсегда прекратить с писателем всякое общение. И теперь я вполне пойму – за что.

Борьба с салонной живописью разворачивается в «эпоху безумия и позора» и вписывается в ее летопись. Творчество, бескомпромиссное, имеющее своими истоками саму жизнь, противопоставлено академической и романтической традиции. Подражатели и эпигоны вытесняют новаторов, стремящихся к свободе и богатству выразительных средств, своего рода классовая борьба или борьба поколений, в которой не побеждает ни одна из сторон, побеждает только Империя. Милостью императора революционеры искусства изолируются в салоне Отверженных: то, что должно быть признанием, становится клеймлением и осмеянием. В угоду сложившихся вкусов все новое, выстраданное подлинными новаторами, прилизывается и подается под привычным соусом публике. Это делают спекулянты и пустышки, искусство становится биржей, успех измеряется стоимостью проданных картин, особняками, выстроенными на вырученные деньги, а его залогом становятся связи и благоволение влиятельных персон.

Между тем, признание художника все еще зависит от мнения знатоков и общества. Отсутствие не столько почитателей, сколько способных оценить работу, наносит смертельные раны. Но даже если признание публики зависит от случая, то самым жестоким критиком остается сам творец. Именно он выносит наиболее суровый приговор самому себе и своему творчеству.

«Творчество» – это трагедия, в которой художник, преклоняющийся перед природой и жизнью, стремящийся к воплощению ее красоты, вскрытию ее сущности, видит в своем детище лишь жалкого уродца в сопоставлении с замыслом. Найти в нем что-то прекрасное, значит пойти на компромисс:

В сущности, чтобы прийти к результату и не раствориться в постоянных поисках, эта сделка необходима, но кто-то, вероятно, вступает в нее охотнее всего, если сразу не начинает с нее. Именно так складывается представление о классиках, эталонах, признанных гениях и шедеврах.

Неудобная истина заключается в том, что мирок устоявшихся градаций таланта представляет собой лишь удобное встраивание в мещанскую буржуазную систему ценностей. Картина или книга – такой же товар, как хлеб или ночной горшок, удовлетворяющий соответственные потребности. Потребитель защищен от сведений о товаре, которыми обладает производитель, от необходимости знания и трудозатрат. Это делает товар привлекательным, дарит неотъемлемое удовлетворение от обладания.

Роман открывает дверь на кухню посетителям ресторана искусства. Кровь, грязь, рабский труд, вражда – все, что необходимо рассеивает иллюзии о процессе творчества как увлекательной и приятной работе:

Закончил чтение романа буквально 10 минут назад и в голове все еще свежи впечатления от данного произведения. Работа оставила смешанные впечатления. В любой книге я обращаю внимание, как писатель, на несколько важных элементов: сюжет, персонажи и работа над ними, стиль, простота восприятия писательского языка, темп повествования.
Понятное дело, что о стиле и простоте восприятия сложно судить читая книги в переводе, но этот роман показался мне чересчур нудным. До этого у Золя я читал только "В западне", это было достаточно давно, но я до сих пор помню, что книга меня не отпускала с самого начала. Здесь же история другая. Очень часто мне хотелось пропускать целые куски описания, и я это делал, до того растянутыми и нудными они мне казались. Сложно было визуализировать те вещи, которые Золя описывает, но это касается только мира окружающего персонажей, но нисколько не внутренних переживаний. Возможно все дело в непомерно длинных абзацах на несколько листов, когда автор пускается в описания местностей, архитектуры и прочего, данный подход, как мне кажется, в нынешних реалиях литературы устарел, но в этом сложно винить Золя, мы все-таки читаем работу позапрошлого века.
Чего нельзя сказать о душевных терзаниях персонажей. Я, как писатель, постоянно ассоциировал себя с Сандозом, у которого тяга к творчеству более умеренная, походящая на тягу реально существующего человека. Душевные же переживания Клода, как центрального персонажа показались мне гипертрофированными, нечто подобное можно увидеть у Джека Лондона в его знаменитом "Мартин Иден", и даже концовки этих произведений до ужаса похожи, но мне сложно поверить в существование Клода в реальности, его одержимость искусством пугает и отталкивает рядового читателя, местами не понятно "в какую сторону он воюет", его метания между самовыражением и успехом и славой сбивают с толку.
Не буду пересказывать сюжет, короткой аннотации в википедии или на лайв либе достаточно, все остальное узнаете сами. Но как мне кажется, главная проблема данной книги в том, что автор так и не смог заставить меня сопереживать главному герою, а потому концовка не вызвала у меня каких-то особенных чувств. Возможно, все дело в моей пресыщенности подобными историями: "Мартин Иден", "Луна и грош", "Жажда жизни" и это еще не все, что я в какие-то моменты своей жизни уже успел прочитать. Есть с чем сравнить эту историю и на фоне вышеупомянутых книг многие моменты "Творчества" сильно уступают.

По сюжету: жизнь твоих друзей -  художника, романиста и архитектора, проверенная временем и сложностью лет.

С автором я познакомилась впервые и пока не могу сказать, что это "мой" автор.

О чем книга? Перед нами трое друзей, которые начинают каждый свой путь в выбранном направлении. Они не богаты, не знамениты, не тщеславны, но готовы принести в общество новое направление -  импрессионизм.

В центре повествования художник Клод, который пишет работы, сталкиваясь с непониманием общества. Он продает картины по низкой цене, для того чтобы прокормиться и закончить главный труд своей жизни.

Сама книга не столько о творце, сколько о несбывшихся мечтах, надеждах и любви. Клод пытается построить семью с Кристиной, но всё в конечном итоге возвращается на круги своя... Гг живёт в иллюзии и не готов принять реальность.

Этот роман о художниках не первый для меня. И тема моя любимая. Но книга не произвела должного впечатления. Что хотел сказать автор этим романом?

В основу сюжета «Творчества» легли некоторые реальные события и факты из жизни писателя и друзей его юности. Но вот только к чему было все это? Я так и не поняла.

Язык автора мне показался запутанным и сложным, много места выделено психологии. На некоторые вопросы, которые можно найти в книге, я так и не получила ответа.

Подводя итоги, хочется сказать, что как писатель Золя остался для меня загадкой. Возможно, не с того романа начала знакомство, а может быть книга не такая удачная.. Я не знаю. Но пока это первый роман о творчестве, который мне не удалось понять..

Этот роман Золя, конечно, не уступает другим из цикла Ругон-Маккаров, но лично я ожидал от него большего: как-никак он напрямую соотносится с дружбой между самим писателем и Полем Сезанном, а также с движением импрессионистов.

Однако, "Творчество" по большей части сосредотачивается на внутренней драме художника Клода Лантье, заключающейся в невозможности воплотить видимую им красоту в своих произведениях. И это такое обстоятельное, подробное, длинное (но неизменно увлекательное) описание того, что сейчас называют биполярным расстройством и печального исхода, к которому оно приводит героя.

Есть ещё, правда, интересная глава, посвящённая отбору полотен в Салон, подробностям, связанным с голосованием, подковёрной борьбе и прочим радостям общественной жизни. А также практически все второстепенные персонажи из творческой тусовки к концу романа или прогибаются под мир сей, или просто медленно угасают, в очередной раз подтверждая, что в физической реальности убедительного ответа на вопрос "Зачем продолжать?" просто нет.

Довольно необычная на мой взгляд тема для автора. Как правило, Золя в своих романах поднимает остро социальные темы. Тут же, больше вопросы личные. Творческие муки и копание в себе.

Итак, перед нами три друга - писатель, архитектор и художник.
История повествует об их жизни, о поиске себя, и о стремлении к совершенству.

Прототипом главного героя рома, раздираемого творческими муками, оказавшегося в полной нищете и загубившего свою жизнь Клода Лантье, послужил Поль Сезанн.

Не знаю уж чем он так насолил писателю, что тот представил его мягко говоря "не в лучшем свете". Ведь в реальности, жизнь художника сложилась гораздо благополучней.
После выхода книги, Сезанн разорвал все отношения с приятелем. Он был оскорблен романом.

Себя же, по моему мнению, автор, а в роли Сандоза, перед нами безусловно предстаёт сам Золя, показывает уж слишком "чистеньким".
Посмотрите на него, какой преданный друг, какой хороший товарищ.

Если честно, ни один из персонажей не вызвал у меня симпатию. Жалость и брезгливость, вот те чувства, которые я испытывала при прочтении книги.

И все же, мне хочется заступиться за писателя.
Да, возможно он позаимствовал  некоторые события из реальной жизни, использовал черты характера своего друга, но он намеренно довёл их до предела. Обострил до крайности.
Ведь все романы Золя, это сплошной оголённый нерв. Отчаяние в высшей его точке.

Именно поэтому, мы так проникаемся, так остро чувствуем боль его героев.

Несмотря на сложное детство, и Клод, и Кристина изначально получили неплохой "трамплин" для будущего благополучия. Талантливый сын пьяницы Жервезы был замечен обеспеченным человеком, который забрал его из неблагополучной семьи, выучил и дал ренту на будущее. Сирота Кристина получила хорошее образование при монастыре, монахини же подыскали ей непыльное место компаньонки, а в дальнейшем маячила надежда на возможное солидное наследство от хозяйки.
Но... Молодые люди встретились, не сумели позабыть друг друга, завели ребенка и медленно двинулись навстречу гибели из-за присущего обоим то ли инфантилизма, то ли идеализма.
Кристина не смогла стать хорошей матерью и хозяйкой. Клод, в угоду своим представлениям об искусстве, не смог обеспечить семью. Главная жертва — сын, которым родной отец заинтересовался, разве что,после его смерти, начав писать портрет с мертвого мальчика.
Интересно, что нравы художников (настоящей богемы) в книге куда скромнее, чем аристократов или даже каких-нибудь горничных в других книгах Золя, для которых разврат — обычный образ жизни.
Нет, бедные художники прилежно трудятся, мечтают прославиться и натурщицы их интересуют, чаще всего, именно как натурщицы. Как жаль, что их искусство оказалось никому не нужным!

Несколько двадцатилетних друзей-творцов строят грандиозные планы на жизнь. Художники собираются совершить переворот на основе импрессионизма, скульптор хреначит фантастические фигуры, писатель намеревается создать многотомный всеобъемлющий цикл романов, который вберет в себя дух времени, архитектор поражает воображение своими смелыми проектами, а журналист стучит кулаком по столу и клянется прижать к ногтю всех продажных писак, которые только позорят перо. В центре внимания художники, но и путь остальных будет освещаться на протяжении почти 20 лет. Как и бывает, горячие речи студентов о смысле жизни и великих деяниях сталкиваются с реальностью, и каждый пробивается в жизни и искусстве так, как может. Кто-то постепенно превращается в буржуа и члена академии, которых когда сам же поднимал на смех, кто-то скатывается в ремесленничество, кто-то влачит жалкое и нищее существование в попытках создать шедевр. Лишь один из героев, писатель Сандос, побеждает в этой битве — он и не изменил своим взглядам, и добился успеха одновременно.

На другом конце шкалы гг Клод, художник, подававший самые большие надежды — его называли гением истинно великие творцы прошлого поколения, а однокашники превозносили как создателя новой школы живописи. В итоге он пишет чрезмерно смелую картину, которая предсказуемо проваливается на демонстрации, ибо кажется массам странной, а седым мэтрам — слишком нестандартной. Клод не собирается ни прогибаться под мнение толпы, делая свои работы менее экстравагантными, ни налаживать контакты с заслуженными художниками, наивно считая, что солнце новой живописи взойдет с его палитры, а с закоснелыми дедами в орденах говорить не о чем, и только усиливает свои нападки, параллельно пытаясь создать еще более гениальное полотно. Как нередко встречается у действительно гениальных жрецов искусства, он всегда недоволен своими работами, ничего не доводит до конца или портит постоянными попытками улучшить. Поначалу довольно-таки счастливая жизнь постепенно скатывается вниз: жену он все меньше замечает, становясь прямо одержимым живописью (а с нее, кстати, он писал свой первый шедевр), перестает писать мелочевку на продажу и уничтожает капитал, на ренту с которого существовала вся семья, и погружается все больше в безумие и нищету. Душевное состояние его жены, которая еще на старте несколько ревновала его к работе, и представлять не нужно (учитывая, что она еще позирует ему для самого крупного шедевра много месяцев по много часов в день). У Клода ни черта не выходит, а последний всплеск его таланта, портрет умершего сына (он родился больным и при минимальном внимании родителей едва дожил до школьных лет), насилу пропихнутый в Салон Парижа через старого знакомого, не находит у публики ни положительного, ни хотя бы отрицательного отклика. Конец немного предсказуем.

Очередной середняк из ругон-маккарского цикла по двум причинам: 1) главные герои сочувствия не вызывают; 2) все это я уже читал раньше. Превращение человека в жалкую пародию на самого себя уже было в "Западне", а неудачники и финансовые взлеты-падения у Золи вообще в половине романов.

P.S. Дежурно напоминаю положняк по циклу, основанный на моих вкусах :D

Отлично: "Карьера Ругонов", "Его превосходительство Эжен Ругон", "Добыча", "Деньги", "Дамское счастье", "Разгром"

Средненько: "Человек-зверь", "Накипь", "Западня", "Жерминаль", "Радость жизни", "Творчество"

Выкинуть за окошко: "Нана", "Страница любви", "Чрево Парижа", "Завоевание Плассана"