В моей альма-матер Румыния была чем-то вроде страны невыученных уроков; не знаю, откуда пошло это «поедешь работать в Румынию» как угроза-полупроклятие в адрес разгильдяев, но прижилось и использовалось повсеместно. О Румынии я знала мало, кроме огрызков исторических фактов (и еще того, что я, возможно, поеду туда работать); с Элиаде, который казался похожим на нордического бога в своей чудной накидке, знакомство было еще более поверхностным. И тут со мной случилась «Девица Кристина». Стрессовый отпечаток повести тогда вылился в серию отвратительных эзотерических стишков («кто, в ночи превращаясь в стробоскоп, / пожирает глазами неофитов, — / хлороформом одета до сосков / и увита змеёй неядовитой?» — и ещё хуже). Но чем бы ни была для меня «Кристина» в разное время — просто одной из любимых сказочек в жанре «мистер С. в стране фей» или повестью о недосвершившейся трансцендентной свадьбе, — она продолжает волновать грубостью, мистериальностью, эротизмом.
Дьявол (в данном случае — женская ипостась), как обычно, в деталях. Автор замыкающей сборник статьи Юрий Стефанов обосновывает, например, выбор тех или иных имен: если Егор-Георгий узнаваем и профанами вроде меня, то о значении имен Симины и невидимой Лилы из «Серампорских ночей» узнать было небесполезно. Врочем, что та семантика, когда перед глазами осязаемо-предметный ряд: взять хотя бы портрет, сомнительную ценность которого Егор высмеивает еще до непосредственного столкновения с картиной. Высмеивает, чтобы позже увидеть в невероятнейшем свете: выясняется, что как минимум три женщины в усадьбе молятся адописной иконе.
Кристина, Андроник, Иван: недопустимая жизнь и «ничья вода»
Никто в семье не объявляет вслух, что кровожадная идолица приходит из таких пределов именно творить зло, но никто и не вступается. Однако известно, что «умруны» славянского фольклора вылуплялись не только и не столько из злых дел при жизни, сколько из незакрытых в этой жизни гештальтов. Верили, например, что повампириться мог в первую очередь «обездоленный и обделенный», а уж чего там упырь не получил при жизни — имени ли, крещения или любви — дело третье. Кого волнует, что Кристина, возможно, наказана не за то, чем при жизни упивалась; быть может, она возвращается как раз-таки за тем, чего была лишена. Может, ей просто некуда идти — не обратно же, туда, где плач и скрежет зубовный. Из ее же речей следует, что статус Кристины обусловлен не «грехами» и кровавыми оргиями — а чем на самом деле, никто не узнает, поскольку люди вообще избегают говорить по душам с теми, чья душа продана.
Сорин Александреску суммирует финал сорвавшейся помолвки Егора и Кристины: смерть, перед которой захлопнули единственный выход в реальность. Отбиться от воплощенной смерти — не хэппи-энд ли? «Девица Кристина» отвечает: нет. «Змей» отвечает: нет. «Змей» — это повторение кристининого мотива столкновения человека и «существа», в еще более запутанной, но и более возвышенной форме. Стоит напомнить, что женщина, посещаемая змеем-любовником, славянами в унисон именуется «живой-умершей» — дело даже не в том, что связавшейся с демоническим женихом даме предстоит неминуемое умирание, а в том, что доминирующее свойство «мужа» — его, собственно, мертвенность, автоматически переходит на его избранницу. Виноградова в «Народной демонологии» пишет: «во время похорон [изведенную невесту] похищает внезапно появившийся с шумом и вихрем змей, он уносит ее к себе в пещеру и там справляет с ней свадьбу». Егор струсил и вышел из испытания «живым-умершим»; Дорина — порывистая, иррациональная — осмелилась и свое испытание выдержала, ее витальность в союзе с «мертвенным» Андроником только укрепилась.
Впрочем, Андроник — не ходячий мертвец и не паж Гекаты. Сначала — соблазнительный трикстер, который разгоняет собственную вековую скуку, заставляя горстку буржуа играть в бессмысленные игры; через бледного вампира в подземелье и вовсе стихийного создания он превращается в обретающее плоть существо, в каждой ипостаси — мальчишки, позера, кудесника, — не переставая быть полубогом. Мне вспоминается знаменитая «паническая» глава из «Ветра в ивах»: такая аномальная в контексте книжки и, как замечает журналист Guardian, «to some... vaguely homoerotic». Но то, что легко принять за гомоэротическую экзальтацию, — всего лишь сонливость, беспомощность, стыдливость, одолевающие мужчин из «Змея» в царстве, им не принадлежащем.
Есть в сборнике и две очаровательные новеллы на тему, которая назойливо всплывает во всех видах спекулятивной литературы: и сыро-слабо в «Смирительной рубашке» Лондона, и хитро-блестяще в «Убике». Хотя в связи с новеллой «Иван», наверное, неплохо бы вспомнить Deathwatch, странный «военный хоррор» (не масло масляное ли?). Сколько нужно проблуждать кругами, чтобы понять, кто жив, а кто заблудился в смерти, и кто кого благословил — умирающий Иван тебя или ты его, и на что благословил. Рассказ «Иван» тяжеловесен, галлюцинаторен и внезапно светел. «У цыганок» — тоже. Они наперебой говорят об умирании до наступления физической смерти и освобождении, которое приходит намного позже ее наступления, но без обреченности: Александреску пишет, что «фантастика Элиаде несет в себе добро... оригинальность его фантастического мира состоит в его безмятежности, в отсутствии трагизма».
Элиаде — это и правда Море Спокойствия между сакральной запретностью мифа и смятением проповеднической фантастики, которая уже не может обойтись без запугивания и трагизма. Это «ничья вода», в которой нашлось место для существ множественной природы, таких, как герой-божок-утопленник-царь-змей-юноша Андроник. Не помню, у кого создания названы жизнью «менее чем божественной», а создатель — «более чем живущей». Элиаде населил свой мир теми, кто в середине: недолюдьми, полубогами, всякого рода blasphemous life, ламами, жрецами, живыми воплощениями сил и стихий. Снова Александреску: «фантастическое есть форма выживания европейца, устрашенного откровением». Как видно, это и форма восторга перед откровением. Кому еще говорить об этом с такой убежденностью, как не Элиаде.
73 понравилось
