Ваша оценкаIn 'La umbra unui crin' nu mai este vorba de Timpul sacru sau de Timpul profan, ci de canalele de comunicare dintre cele doua lumi. Insa si aici protagonistii rateaza revelatia sacrului. Ilustrarea coexistentei mai multor lumi paralele si a posibilitatilor trecerii din una in alta devine astfel un nou motiv de reprezentare artistica a conceptului de camuflare a sacrului in profan.
Жанры
Рейтинг LiveLib
4,4
43 оценки
- 563%
- 421%
- 314%
- 22%
- 10%
Ваша оценкаПрочитали 49Хотят прочитать 132
Рецензии
marina_moynihan19 марта 2012 г.Читать далееВ моей альма-матер Румыния была чем-то вроде страны невыученных уроков; не знаю, откуда пошло это «поедешь работать в Румынию» как угроза-полупроклятие в адрес разгильдяев, но прижилось и использовалось повсеместно. О Румынии я знала мало, кроме огрызков исторических фактов (и еще того, что я, возможно, поеду туда работать); с Элиаде, который казался похожим на нордического бога в своей чудной накидке, знакомство было еще более поверхностным. И тут со мной случилась «Девица Кристина». Стрессовый отпечаток повести тогда вылился в серию отвратительных эзотерических стишков («кто, в ночи превращаясь в стробоскоп, / пожирает глазами неофитов, — / хлороформом одета до сосков / и увита змеёй неядовитой?» — и ещё хуже). Но чем бы ни была для меня «Кристина» в разное время — просто одной из любимых сказочек в жанре «мистер С. в стране фей» или повестью о недосвершившейся трансцендентной свадьбе, — она продолжает волновать грубостью, мистериальностью, эротизмом.
Дьявол (в данном случае — женская ипостась), как обычно, в деталях. Автор замыкающей сборник статьи Юрий Стефанов обосновывает, например, выбор тех или иных имен: если Егор-Георгий узнаваем и профанами вроде меня, то о значении имен Симины и невидимой Лилы из «Серампорских ночей» узнать было небесполезно. Врочем, что та семантика, когда перед глазами осязаемо-предметный ряд: взять хотя бы портрет, сомнительную ценность которого Егор высмеивает еще до непосредственного столкновения с картиной. Высмеивает, чтобы позже увидеть в невероятнейшем свете: выясняется, что как минимум три женщины в усадьбе молятся адописной иконе.
Кристина, Андроник, Иван: недопустимая жизнь и «ничья вода»
Никто в семье не объявляет вслух, что кровожадная идолица приходит из таких пределов именно творить зло, но никто и не вступается. Однако известно, что «умруны» славянского фольклора вылуплялись не только и не столько из злых дел при жизни, сколько из незакрытых в этой жизни гештальтов. Верили, например, что повампириться мог в первую очередь «обездоленный и обделенный», а уж чего там упырь не получил при жизни — имени ли, крещения или любви — дело третье. Кого волнует, что Кристина, возможно, наказана не за то, чем при жизни упивалась; быть может, она возвращается как раз-таки за тем, чего была лишена. Может, ей просто некуда идти — не обратно же, туда, где плач и скрежет зубовный. Из ее же речей следует, что статус Кристины обусловлен не «грехами» и кровавыми оргиями — а чем на самом деле, никто не узнает, поскольку люди вообще избегают говорить по душам с теми, чья душа продана.Сорин Александреску суммирует финал сорвавшейся помолвки Егора и Кристины: смерть, перед которой захлопнули единственный выход в реальность. Отбиться от воплощенной смерти — не хэппи-энд ли? «Девица Кристина» отвечает: нет. «Змей» отвечает: нет. «Змей» — это повторение кристининого мотива столкновения человека и «существа», в еще более запутанной, но и более возвышенной форме. Стоит напомнить, что женщина, посещаемая змеем-любовником, славянами в унисон именуется «живой-умершей» — дело даже не в том, что связавшейся с демоническим женихом даме предстоит неминуемое умирание, а в том, что доминирующее свойство «мужа» — его, собственно, мертвенность, автоматически переходит на его избранницу. Виноградова в «Народной демонологии» пишет: «во время похорон [изведенную невесту] похищает внезапно появившийся с шумом и вихрем змей, он уносит ее к себе в пещеру и там справляет с ней свадьбу». Егор струсил и вышел из испытания «живым-умершим»; Дорина — порывистая, иррациональная — осмелилась и свое испытание выдержала, ее витальность в союзе с «мертвенным» Андроником только укрепилась.
Впрочем, Андроник — не ходячий мертвец и не паж Гекаты. Сначала — соблазнительный трикстер, который разгоняет собственную вековую скуку, заставляя горстку буржуа играть в бессмысленные игры; через бледного вампира в подземелье и вовсе стихийного создания он превращается в обретающее плоть существо, в каждой ипостаси — мальчишки, позера, кудесника, — не переставая быть полубогом. Мне вспоминается знаменитая «паническая» глава из «Ветра в ивах»: такая аномальная в контексте книжки и, как замечает журналист Guardian, «to some... vaguely homoerotic». Но то, что легко принять за гомоэротическую экзальтацию, — всего лишь сонливость, беспомощность, стыдливость, одолевающие мужчин из «Змея» в царстве, им не принадлежащем.
Есть в сборнике и две очаровательные новеллы на тему, которая назойливо всплывает во всех видах спекулятивной литературы: и сыро-слабо в «Смирительной рубашке» Лондона, и хитро-блестяще в «Убике». Хотя в связи с новеллой «Иван», наверное, неплохо бы вспомнить Deathwatch, странный «военный хоррор» (не масло масляное ли?). Сколько нужно проблуждать кругами, чтобы понять, кто жив, а кто заблудился в смерти, и кто кого благословил — умирающий Иван тебя или ты его, и на что благословил. Рассказ «Иван» тяжеловесен, галлюцинаторен и внезапно светел. «У цыганок» — тоже. Они наперебой говорят об умирании до наступления физической смерти и освобождении, которое приходит намного позже ее наступления, но без обреченности: Александреску пишет, что «фантастика Элиаде несет в себе добро... оригинальность его фантастического мира состоит в его безмятежности, в отсутствии трагизма».
Элиаде — это и правда Море Спокойствия между сакральной запретностью мифа и смятением проповеднической фантастики, которая уже не может обойтись без запугивания и трагизма. Это «ничья вода», в которой нашлось место для существ множественной природы, таких, как герой-божок-утопленник-царь-змей-юноша Андроник. Не помню, у кого создания названы жизнью «менее чем божественной», а создатель — «более чем живущей». Элиаде населил свой мир теми, кто в середине: недолюдьми, полубогами, всякого рода blasphemous life, ламами, жрецами, живыми воплощениями сил и стихий. Снова Александреску: «фантастическое есть форма выживания европейца, устрашенного откровением». Как видно, это и форма восторга перед откровением. Кому еще говорить об этом с такой убежденностью, как не Элиаде.
731,9K
anna_angerona29 сентября 2014 г.Читать далееВ произведениях Элиаде никогда не идёт речь лишь об одном-единственном мире. Реальном и понятном. Однозначном и осязаемом. Том, который всем нам знаком и с которым каждый из нас ежедневно соприкасается. Он всегда живописует несколько параллельных миров, которые сосуществуют одновременно. Каждый сам по себе. Правда, иногда они, вопреки всем аксиомам, пересекаются. О точках их пересечения Элиаде и рассказывает в своей повести "Под тенью лилии".
Элиаде снова очаровал меня своим умением вырисовывать символы и подтексты тонко, искусно, изысканно. Это неподражаемое мастерство символиста поистине достойно восхищения. А ещё он умеет очень компактно и, в то же время, гармонично эти символы нанизывать на строки и абзацы даже самого короткого своего произведения. Например, в этой небольшой повести он уместил и библейские аллюзии, и теорию о существовании нескольких параллельных миров, и людей-пророков, обладающих необыкновенными способностями видеть и понимать...
Встреча нескольких людей, их разговор, несколько телефонных звонков - и всё это вращается вокруг единственной фразы: "la umbra unui crin, in Paradis" ("под тенью лилии, в Раю"), как планеты вокруг солнца. Эта фраза - отправная точка. С неё начинается в какой-то момент передача тайных посланий для избранных. Но услышать, понять и принять эти послания способен далеко не каждый. И, соответственно, осознать свою избранность. Не всегда потому, что кто-то не хочет этого понимания. А потому, что время ещё не пришло. Не пришло ещё время вернуться из ссылки реальной и ссылки метафорической. Не пришло ещё время приблизиться к Ноеву Ковчегу. Но когда наступит час...когда грянет озарение...когда придёт время...все избранные, все те, кому было передано тайное сообщение и кто оказался способным его уразуметь, - все они встретятся "под тенью лилии".
К этому знаменательному моменту надо готовиться заранее. Надо учиться видеть знаки, которых вокруг нас великое множество. Чтобы однажды оказаться способным принять тайное послание. Иначе много важного пройдёт/пролетит/проплывёт мимо нас безвозвратно.
ni se fac de multe semne, de multe secole. Doar camuflajul se schimba, in conformitate cu epoca in care traim. (...) ni se fac semne, dar trecem pe linga ele fara sa le vedem.По-русски:
"знаки нам подают давно, много веков. Только камуфляж меняется в соответствии с эпохой. (...) нам подают знаки, а мы проходим мимо, оставляя их без внимания."(с)6360
MermaidTear28 января 2015 г.Читать далееНу вот, я наконец-то дошла до М. Элиаде. Написать, что я в полном восторге не дает только то, что рассказы в целом, хоть и об одном и том же, но настолько разные по форме, что некоторые просто оказались «не моим», хотя в целом не умаляет достоинств.
Первая часть рассказов- румынский цикл. С учетом того, что для многих (т.е. для меня) Румыния- родина Дракулы и на этом широкие познания закончились, авторы сборника первым рассказом поставили рассказ о вампире. По стилистике напоминает Эдгара Алана По, когда само окружение, запахи, дом, звуки, начинают рассказывать о неприятностях, которые непременно произойдут, еще до того, как начнут разворачиваться события. Главный герой Егор, приехавший в дом родителей предполагаемой невесты не может отделаться от ощущения чего-то пугающе- потустороннего. Тут и странное эмоциональное состояние госпожи Моску, и экзальтированные выходки младшей сестры Симины, ну и венец всего этого история «девицы» Кристины, убитой во время крестьянского бунта и о которой ходят самые нехорошие слухи. В дальнейшем история переходит в любовную схватку девушки-вампира и юноши Егора, в которой он хоть и сможет одержать победу, но на веки потеряет покой.
«Змей» про магию в обыденном, наверное ;) Достопочтенное буржуазное семейство собирается весело скоротать время на пикнике заодно пристроить свою девицу замуж. По дороге встречают попутчика в лице привлекательного и аристократичного юноши. Сначала, он привлекает их своей светской харизмой, вливаясь в их светские ниочемные беседы. С наступлением сумерек он начинает пробивать их социальные брони сначала игрой в фанты, а затем просто отпустив их всех «на волю» в лес, где у игроков и начинаю прорываться наружу все их фантазии, которые они много времени вынашивали в себе. В качестве кульминации Андроник показываем им фокус со змеей, который погружает гостей- мужчин в какое-то странное оцепенение, а женщины дружно погружаются в эротические фантазии. В следствие чего Дорине, героине рассказа, удается выйти за пределы всех этих светских игр и получить… ха, инициацию, вот только без дальнейших гарантий на то, что пронестись над жизненным болотом в инициированном состоянии :)
«У цыганок», наверное, самое потрясающее заволакивающее произведения из цикла. Гаврилеску, творческая натура –это важно, вспомнив, что забыл ноты у ученицы высаживается из трамвая, чтобы пересесть на обратный, но из-за жары временно теряет рассудок. Тем самым в состоянии полусна идет в дом цыганок, который пользуется дурной славой. А дальше- магия, нет Магия. В лице трех девушек он встречает Трех парок, и пытается собрать свою жизнь воедино. Вспомнить как звали его любимую и почему же он на ней не женился, как же он женился на другой. Нет, это не исповедь, это скорее пародия не европейский ход мыслей, где хода нет, мысль просто вольно скачет как блоха ничего не создавая. А на вопрос, в какой же момент он умер ответа быть не может, разве имеет значение, когда умер тот, кто не жил.Дальше идет «Индийский цикл»
“Загадка доктора Хонигбергера”. Веселая обманка :) Начало- классический задел готического романа. Востоковеда приглашает таинственная дама для того, чтобы тот поработал с архивами доктора Хонигбергера и написал его биографию, над которой ранее трудился ее муж. А сам муж, господин Зерленди пропал без следа, но по мнению жены исчезновение как раз и связано с архивом. Позже, выясняется, что пара человек уже пыталась работать с архивами доктора, но оба погибли при загадочных обстоятельствах. Все указывает на наличие некой страшной Тайны, к который и прикоснуться страшно. Правда, вся конструкция виртуозно рушится, когда главный герой обнаруживает никем ранее не найденный дневник Зерленди, который умудряется утащить домой, когда узнает, что дом Зерленди будет для него недоступен пару дней в связи с уборкой. Из дневника выясняется, что никакой Тайны вообще нет, а Зерледни действительно исчез. Просто исчез. Посредством йогической практики. Ушел искать Шамбалу. И единственной загадкой остается лишь то, почему вернувшись с этим открытием в дом госпожи Зерленди никто его там не узнает, и как оказалось, что библиотека, в которой он работал, была утеряна несколькими годами ранее.
“Серампорские ночи” – рассказ о индийских чудесах. И также как и следующий рассказ “Майтрейи”, это такой диалог двух культур. Если первый больше про то, что даже столкнувшись с тем, что объяснить не в состоянии мы скорее всунем в голову в песок, чем признаемся себе, что мир куда шире и многообразнее, чем наши о нем представления. А “Майтрейи” – это больше веселое предупреждение, что если не понимаешь чужую культуру, то можешь, конечно сунуть туда свою голову, но если прищемит, то не удивляйся.А вот более поздний цикл «Под тенью лилии» почти весь прошел мимо меня. «Иван» и «Окопы» два рассказа о Второй мировой. У меня с военной прозой отношения особые. Я ее читать не могу. Именно про Вторую мировую. Не потому что не нравится, или что-то еще. Просто не могу. Рефлексировать на тему почему оно так мне не интересно. Не спасло даже то, что война тут просто фон, мой мозг отказался переваривать это напрочь.
«Пелерина», ооо, это такой диалог с Кафкой. Ах, эти милые абсурдные диалоги. Разница лишь в том, что герои Кафки в принципе обречены, они пытаются вырваться из непонятного им отчужденного мира, куда-то к Богу, Абсолюту, но и тот оказывается абсолютно отчужден, глух и недоступен. В этом весь кафкианский кошмар. А Эдиаде пишет про тоталитарное государство ( про которое не пишет Кафка, о Боже, когда же наступит Золотой век и эта убойная мысль, что Кафка вообще описывал какое-то там идеальное тоталитарное государство больше никогда и никому не придет в голову) , и вот у Абсолюта нет никаких преград, чтобы проявится в тоталитарном государстве. В конце концов любая система- дело рук человека, какие тут могут быть преграды. Но в принципе, мне эта тема не близка. «Даян» в целом, о том же. На “Les trois Graces” я отчаялась искать что-то себе созвучное и просто хотела дочитать книгу до конца, без особой надежды.Но два последних рассказа внезапно меня пробили. «Юность без юности» о том, как семидесятилетний профессор едет в Бухарест, чтобы там покончить жизнь самоубийством, вместо этого получает удар молнии в темечко и вопреки всему не только остается живым, но и молодеет до 30 лет и получает доступ ко многим знаниям. Вокруг него начинаются бессмысленный танцы спецслужб. Бесплодные попытки профессоров понять, что же с ним произошло, странные встречи и происшествия, которые ставят перед читателем вопрос «а знаем ли мы, что такое время и почему мы уверены, что оно линейно» .
«Под тенью лилии...» перекликается с предыдущим. Когда лишь фраза, которую один из героев случайно услышал в разговоре и которая много лет не давала ему покоя, становится ключом к пониманию того, что все на чем этот мир и держится никуда не уходит и ниоткуда не является, оно все время находится с нами, лишь принимает формы нашего времени, надо просто научится видеть. Дальше...
3575
Цитаты
Seducia10 ноября 2013 г.— Так или иначе, когда сходят вековые леса, места остаются зачарованные. Это наверняка...
Он смолк и снова стал впивать воздух, чуть перегнувшись через перила балкона, в ночь.
— Всякий раз так радуюсь, когда узнаю Дунай, — продолжал он, понизив голос. — У него тоже чары, но сердце их легко принимает, без страха. Люди с поречья — умницы и храбрецы. Искатели приключений и оттуда бывают родом, не только с морских побережий... А лес — он, знаете ли, наводит страх, он с ума может свести...15521
Подборки с этой книгой
"Восточная Европа"
- 223 книги
Цветник:)
- 313 книг
Интегральный Традиционализм
- 38 книг
Ханами (любование цветами)
- 106 книг
ЭБ
- 7 881 книга
Другие издания
