Русский жестокий рассказ

У меня уже маленькая флэшмобная традиция образовалась) Мне советуют небольшие, но ёмкие и яркие повести Федора Михайловича - а я их радостно и благодарно читаю)
С этой повестью вышло - как в прорубь нырнуть. Смог меня автор в этой проруби и помариновать - но все-таки. Ведет здесь свой рассказ ростовщик, который берет вещи в заклад... Тоже вспомнилась его же старуха-процентщица?) Так вот - повадилась к нему ходить девица. Молодая, приятной наружности, а главное - нрава (как показалось рассказчику) спокойного и кроткого. По тому, с каким упорством и отчаянием она сдает вещи, он сделал вывод, что девушка терпит нужду и лишения. Ну и решил...
Ждет читателя история из серии "В каждой избушке свои погремушки", и, как сказал вечный антипод Федора Михайловича Лев Николаевич "Все несчастные семьи..." (дальше мы знаем)). Честно признаться, я обратилась к повести (автор определяет ее даже как фантастический рассказ) в шестом часу утра, когда чего-то не спалось. Ну и - спать как-то потом совсем перехотелось... Много что привлекло мое внимание. То, что автор сразу в начало помещает искорку развязки и в каждой главе немного напоминает о ней. Я называю такой прием "авторским подтравливанием", и - да, мне было интересно! Ну и - очень много времени автор уделяет раскрытию характера своего героя-рассказчика, хоть и завуалирует это - но между строк можно многое прочитать. Показалось мне, что эта его работа тяготит его душевно: потому что он видит ежедневно множество людей, в массе своей нуждающихся и в отчаянии. И в какой-то мере считает себя вершителем судеб - потому что своим решением может как подтолкнуть к краю пропасти, так и оттащить от нее. Даже, бравируя перед "объектом своего внимания", прозывает себя Мефистофилем. Ха-ха-ха (прошу читать без какой-либо веселости). Да и девицу свою берет в оборот, считая, что совершает великую милость и вытаскивает ее из невыносимых условий. Ну просто Джейн Эйр и Оливер Твист обнялись и рыдают от умиления, вы посмотрите...
Ну и - развязка. Думаю, это не будет спойлером, если я скажу, что сразу вспомнился мне Бернхард Шлинк - Чтец . По крайней мере, тот же эффект я испытала, как после развязки "Чтеца". Все понимаю, не осуждаю - а даже благодарю автора за такой глубокий психологизм и реализм. Я его стала любить порой больше, чем всякую ванильность и сказочность. Осмелюсь - ОСМЕЛЮСЬ! - только попенять... Первое - на излишний, как мне показалось, объем. Автор сам обещал рассказ - но увлекся своим лихорадочным бормотанием. Когда хотелось ухнуть в рассказ с головой и вынырнуть, отфыркиваясь, а пришлось еще помотаться по волнам мыслей. Ну и - произведение меня покорило еще обложкой и форзацем, где в моем издании были изображены красивейшие решетки набережной Петербурга. Канала Грибоедова или Мойки - что-то я стала забывать, но и то, и то мне родное. Но - Петербург не послужил даже декорацией, лишь был упомянут дом Вяземского (его еще называли Вяземской лаврой)...
Совсем не считаю себя специалистом по творчеству Достоевского. А - хотелось бы! Когда-то меня напугали, что можно прочитать два романа Достоевского - и впасть в депрессию качественно и надолго. Но сейчас я с этим - не соглашусь. Наверно, это пришло с возрастом, но стиль Федора Михайловича становится мне как-то ближе и понятней. И советовать буду - не любителям литературы, подслащивающей реальность. А ценителям реализма и честности. Да, порой это мучительно и даже безжалостно. Но часто боль несет с собой очищение и показывает, что мы - еще живы и чувствуем...

Представили? А теперь давайте обратимся к его версии случившегося. Выслушаем мысли никогда никем не любимого, забытого и выброшенного всеми о молчаливой, но наблюдательной, спасшейся в браке от семейки, в которой куском попрекали, били и вообще собирались продать.

И начинать, и заканчивать можно чуждостью людей, ставших супругами, друг другу - не о чем не только говорить, но и молчать, что важнее, не о чем... Он ее из грязи вытащил, она подмечала тонко течение жизни. Он ей выходить без него из квартиры не позволял, она едва не застрелила его во сне. Он из нее выбить образ друга хотел, побеждая, доделывая, приготавливая, она просто не уважала его, просто презирала. Не жизнь, а сказка...

И как не вылепить из г*вна пулю, простите, так и не создать ячейки общества из чужеродных элементов, людей, чьи ценности, потребности разнятся без дополнения друг другом. Одно мучение сплошное с недоверием, пустота с отдельностью от брачной системы, невозможность быть, раз сосуществование не происходит и никогда не произойдет, мирись-не мирись...

Наверное, это один из самых страшных рассказов, которые я читала в последнее время. Не подумайте, что в нём происходят какие-то ужасы, просто девочка не может нормально поспать. Чехов, как никто другой, умеет всего несколькими скупыми штрихами проникнуть в душу читателя. Начинается всё, казалось, спокойно:
«Нянька Варька, девочка лет тринадцати, качает колыбель, в которой лежит ребенок»
Но сразу мы начинаем предугадывать, что очутились в эпицентре человеческой драмы:
«Ребенок плачет. Он давно уже осип и изнемог от плача, но всё еще кричит и неизвестно, когда он уймется. А Варьке хочется спать. Глаза ее слипаются, голову тянет вниз, шея болит».

Девочка не может хотя бы немного отдохнуть, и этот ад повторяется изо дня в день. Она должна убирать комнату, мыть лестницу, топить печь, ставить самовар, чистить калоши. Но тяжелее всего ей приходится из-за маленького ребёнка хозяев, за которым она должна смотреть. Он очень плохо спит по ночам, плачет и не даёт Варе уснуть.
Хозяева предпочитают не замечать страданий Варьки, а может и правда не понимают, что происходит с девочкой. В этом особенный ужас. Духовная глухота во много раз страшнее физической. А здесь в центре оказалась девочка тринадцати лет.
Хотела написать, что всё заканчивается трагедией, но всё описанное в этом рассказе есть одна сплошная трагедия. Жизнь не оставляет Варьке выбора. Она должна либо погибнуть сама, причём в физическом смысле, либо погубить другого, того, кто пока ещё ни в чём не провинился.

Предлагаю отмотать назад все, что я говорила про Достоевского - я нашла среди его историй ту, которая запала в моё сердечко. Да, это всего лишь повесть, но какая! Оказывается, автор умеет писать о важных вещах довольно коротко и лаконично, не уходя в дебри философских рассуждений.

Итак, представьте себе безутешного мужа, который пытается свыкнуться с мыслью, что его жена покончила жизнь самоубийством. Силясь понять, что сподвигло супругу выпилиться, он кадр за кадром вспоминает их историю взаимоотношений. Ах, если можно было повернуть время вспять, и сделать все по-другому. Но, к сожалению, это невозможно. И результат недомолвок и ссор лежит бездыханный на столе посередине комнаты.

В "Кроткой" Достоевский довольно мастерски касается темы эмоционального насилия.  А так же окунает читателя в свадебные реалии того времени. У нас есть бедная 16летняя девушка, которая по воле обстоятельств выходит замуж за 40летнего мужчину. Мужик оказывается с толпой тараканов в голове, и постепенно семейная жизнь превращается в тотальное молчание между супругами. А теперь представьте: время идёт, вот уже проходит целая зима, а в доме тишина. Супруги спят на разных кроватях, а муж считает, что все делает правильно. Такое странное "воспитание" супруги выливается в трагедию, что, если честно, является вполне логически завершением этой истории.

Прочитав повесть автора, я очередной раз сделала вывод: как же, черт возьми, важно разговаривать словами через рот! И порадовалась, что в современном обществе жизнь женщины выглядит чуточку лучше, чем в романах прошлых лет. Книга отправляется в мой личный топ невыдуманных историй, о которых невозможно молчать.

Как я ненавижу эту "пытку молчанием", которой герой подвергал жену! Это давит, убивает, а сломать стену отчуждения все сложней с каждой секундой! Люди как будто смотрят друг на друга сквозь глыбу льда. А ведь героиня готова была принять будущего мужа, любить его - не только как избавителя, но и как человека...

Удивительно, сначала главный герой был мне ненавистен. Представлялся попросту мизантропом, который нашел беззащитное существо, чтобы излить свою желчь и отыграться на ней... В какой-то мере, наверное, так оно и было. Но что сам он еще более несчастен и унижен - проявилось только к концу. Герой - практически двойник автора "Записок из подполья". Вся жизнь в самокопании, самоуничижении, ненависти к окружающем, желании отомстить... Как такого можно любить? И разве он сам способен полюбить кого-то?

Оказалось - не просто способен, а любит безумно, болезненно, неудержимо... Тем сильнее, что это первое и единственное чувство в его жизни. Только она - больше никто в мире ему не нужен! И если бы он раскрыл перед женой свое сердце, не побоялся проявить слабость, да просто сказал ей о своей любви - все могло бы быть по-другому! А теперь этот человек еще более несчастен - до потери рассудка. Разве не сам он во всем виноват?

Совершенно "достоевское" произведение: щемящая безысходность, красота и истерия, страсть и горечь...

Удивительно красивое произведение Достоевского. Я даже не знаю рассказ ли это. Это какой-то новый жанр или форма. Если бы я до этого рассказа ничего не знала о Достоевском, то после "Кроткой" автор сразу стал бы моим любимым, и я бы ринулась читать другие его произведения.
Впрочем, Фёдору Михайловичу тоже показалось, что рассказ необычный и он назвал его фантастическим, хотя в рассказе нет элементов фантастики. В нём есть определенные допущения, которые не могли случиться в жизни: не мог стенограф записать мысли человека у гроба жены, совершившей самоубийство. Но Ф.М. так реалистично передаёт психологию героев, их взаимоотношений, страданий и переживаний, что складывается ощущение, что история была подслушана, застенографирована, а Достоевский гениально расшифровал запись.
У меня при чтении дыхание от волнения и достоверности перехватывало: почему он так с ней? зачем он её мучает, а заодно и себя? И как в финале "Анны Карениной" у меня была полная уверенность, что никакого другого исхода для Анны нет, кроме как броситься под поезд. Так и в "Кроткой" я словно слышала мысли героини и никак не могла её остановить от шага окно, шага, несущего единственно возможное гибельное освобождение.
Нет, ничего общего между Анной Карениной и Кроткой (у героини рассказа имени нет). Только в том, что Толстой и Достоевский смогли проникнуть в мою душу, раскрыв тайны душ своих отчаявшихся героинь. И в основе этих двух литературных самоубийств лежат реальные трагические случаи, о которых они слышали и читали. Меня тоже сопровождала реальная трагедия: в тесной близости от меня в тот день, когда я читала "Кроткую", произошла жуткая трагедия - подросток погиб, выпав из окна.
А вот кого мне напомнила Кроткая, так это Настасью Филипповну Барашкову. Читаю мрачный и страшный в своей прозаичности эпизод с белым гробом, узнаю новое для себя слово "гроденапль", пытаюсь сочувствовать растерянному мужу, который не в состоянии собрать свои мысли в кучку у гроба жены-самоубийцы, а в моей голове яркая финальная сцена из романа "Идиот". Словно это Настасья Филипповна лежит в гробу и то ли Рогожин, то ли князь Мышкин проваливается в свои воспоминания.

Есть особая вязкая тишина рядом с недавно умершим близким человеком, когда мозг ещё не способен осознать (и никогда не сможет) произошедшего.
Вернёмся к Кроткой. Кто был он и кто была она.
Достоевский оставил главных героев безымянными.
Он - ростовщик сейчас, а в прошлом штабс-капитан. Нелепая случайность вынудила его выйти в отставку, оставить свой полк, карьеру. Трагедия судьбы нашего героя в том, что его осудили по приговору офицеров, с которым он не захотел согласиться. Тяжесть того, что его считали трусом, что ему пришлось стать ростовщиком, заниматься тем, что он считал низким, мешала ему жить.
Она - шестнадцатилетняя девушка, оставшаяся без родителей, жившая бедной родственницей у тёток, от бедности приносившая вещицы для сдачи под залог. Пошла за ростовщика от безысходности.
Они поженились. И ростовщик почему-то решил выместить свою об обиду на весь мир на своей кроткой жене, молоденькой несчастной девушке. Как я ненавидела его за его молчание, за его жестокую сухость по отношению к Кроткой. Он осознано стал для своей жены тираном не в силу своего характера или воспитания, а потому что он так решил. Ему глупо казалось, что так будет правильно. Облагодетельствовал бедную девушку и хотел подчеркнуть её униженное положение, как когда-то унижали его.

Была ли Кроткая кроткой? В моём понимании кротости, да. Пусть героиня не безропотно всегда терпела свои обиды, но она показала свою доброжелательность и отходчивость, она справилась со своими эмоциями, она смогла простить, а главное, увидеть ошибки ростовщика. Меня поразили её ум и честность, её умная душа. Она такая отважная, так правильно всё видит и понимает. Она настолько целостная, в ней как-то всё хорошо. Ему она всё смогла простить, не смогла она смириться с собой.
Не удивительно, что с героем произойдёт перерождение, когда он сможет увидеть душу своей жены. Окончательно спадёт пелена после болезни Кроткой и... пения.

Сцена, когда ростовщик бросается в ноги своей истощенной от болезни и потрясений жены, поражает не его перерождением, а тем, что он продолжает её не видеть. Внешне он многое увидел, только свой восторг заслоняет главное. Сначала ему мешала обида, потом восторг от того, что обнаружил любовь в своём сердце. Правда герой считывает удивление и страх жены, и не видит, что она не может ему поверить.

Он мог бы увезти её на лечение в Булонь, предвосхищать все её желания, любить и молить о прощении обид, нанесенных его жестоким молчанием. Но смогла бы ли она простить себя? Она и не смогла.

Повторяю вслед за нашим героем. Я ни разу не литературовед и всё, что я тут написала мне самой кажется ересью для достоевсковедов, но рассказала, как сама почувствовала. Может быть восторг помешал передать мысли.

С чего начать рецензию в день памяти Андрея Платонова?
Как-нибудь нестандартно, как на картине испанского художника начала 20-го века, Алехандро Непосьедос: большое полотно, сплошь состоящее из звёздной ночи. Зритель поначалу не понимает что происходит и думает, что это космос, или автопортрет души, и многие люди отходили от картины и так и не видели, как в уголке, нарисована птичка, которую словно бы закрутило в метели и уносит бог знает куда: одни птицы летят на юг, а она сразу — в рай.
С этого композиционного приёма я и хочу начать рецензию. Странную, грустную.

Я люблю ставить эксперименты над собой.
Летом, люблю затеряться в поле, вдали от города.
В поле затеряться сложно, но у меня получается.
У меня получается даже потеряться глазами — в небесах: если долго-долго смотришь в небо и думаешь о любимой, да ещё с бутылочкой красного вина (чего уж скрывать: я в поле ухожу с бутылочкой вина, может потому и теряюсь), то в какой-то миг кажется, что земли — нет, а есть лишь бескрайнее, как океан, небо: бескрайняя планета-океан, населённая одними птицами, шелестом листвы и ветром в облаках. Планета-рай..
Страшно перевести взгляд на землю и увидеть вдалеке — город.
Кто его построил в раю? Зачем? Он всё испортит..

В поле я люблю лечь в цветы, в доверчиво накренившуюся, солнечную прохладу высокой травы, и представить — что я умер: сквозь мою грудь, запястья и пальцы, ласково растут голубые и карие цветы..
Бутылочка вина в траве рядом со мной.. словно захмелевший ангел.
На моей груди — светится телефон. Словно светится моё обнажённое сердце.
Я включаю голоса птиц. Нездешних, африканских, индийских.
Для птиц моего грустного края, это словно нежное воспоминание об их путешествиях на край света.
Милые.. им кажется, что их друзья прилетели в Россию! Островок Индии, в глубинке России..
А тем птицам, «невыездным», как воробьи, кажется это чем-то райски прекрасным и новым, как песня ангелов.
Быть может так смотрели на книги Платонова некоторые его современники? Неземная нежность и грусть..
Моя грудь светится и поёт голосами нездешних птиц, и над обнажённым сердцем моим, словно над фонарём где-то в вечерней Калькутте, кружат птицы, словно огромные карие бабочки, и мысли о любимой моей.
Иногда, в мою светящуюся грудь и цветы, заглядывает навеки удивлённое и улыбающееся лицо грибника..

Не так давно я шёл, хромая, по заснеженному переулочку с томиком Платонова, и улыбался как в детстве: вечером было много звёзд, а утром — много снега на земле и деревьях, и мне казалось, что это выпали звёзды.
Дома, деревья, улицы, города.. мир, занесён звёздами.
Мне было грустно. Вокруг — ни души. А это всегда искушает.
Оглянулся с улыбкой, и упал спиной в снег и сделал «ангела».
Положил синий томик Платонова в снег, с левой стороны, и раскрыл его: распахнутые в стороны, белые страницы, были похожи на руки. Казалось, Платонов вместе со мной делает ангела.

И вот мы лежим с ним в снегу, грустные, улыбающиеся и чуточку пьяные, и смотрим на голубое, высокое небо князя Болконского, и над нами летают прекрасные птицы, и с карих веточек, мурашками счастья, слетает лёгкий снежок от взлетевших птиц.
Снег тихо звездится в голубом воздухе, касается моего лба, вздрагивающих ресниц и голубоглазого томика Платонова.
Я целую снег, закрывая глаза..
Ветерок, словно ласковая дворняжка, тёплым холодком облизнул мне пальцы на левой руке и щёку мою. Милый..
Мне на миг показалось, что вся эта бесприютная красота надо мной, слетелась к грустному пению книги Платонова.
Я оглянулся на Андрея, робко коснулся его и заплакал.

Так беспричинно одиноко стало на сердце без любимой в этом грустном мире, словно тихо настал конец света, как пятое время года.
А может так и выглядит конец света?
Любимой со мной нет. Людей больше нет.
Я и Платонов лежим в снегу и делаем «ангелов», и ждём ангелов с далёких звёзд, как бы подавая сигналы им: мы здесь! мы ещё живы! Милые ангелы.. не прилетайте сюда, на эту безумную землю! Здесь ад!
Здесь распинаются боги и в муках умирает природа и мучается в любви человек!

Синий томик Платонова на белом снегу и правда бы чудесно смотрелся в конце света.
Лежит ли этот томик в траве, возле руин Эрмитажа, заросшего цветами и ветром, или в вечернем снегу, возле погасшего и словно бы молящегося фонаря, закрывшего ладонями свой сияющий лик.
А вокруг.. ни души, лишь ангелы, светло и тихо реют вокруг, как ласточки на заре, и веет ветер, как в поэме Блока:

Платонов написал один из самых мрачных рассказов 20-го века — Мусорный ветер.
Рассказ–апокалипсис.
В конце времён, обгоревший томик Платонова, будет лежать где-нибудь на тлеющих руинах мира и голубоглазый ветерок, словно сошедший с ума ангел, набредёт на него, припадёт на колени и станет лизать его лицо. Смуглые страницы будут перелистываться сами собой, как сон и видение.
Мне иногда кажется, что некоторые произведения Платонова описывают то иррациональное, квантовое состояние и бред уставшего вещества мира, которое будет после того, как наступит конец света и души отправятся в рай, с грустной грацией перелётных птиц, покидающих охваченную пламенем последней осени, безумную землю.
Там, на «югах» рая, будет всё чудесно, сыто и светло.
А что будет с покинутой землёй?
С милыми, измученными зверями, природой, которым не досталось «билета в рай»?

Земля превратится в 4 день творения, только какой-то жуткий, словно ему снится кошмар и он ворочается во сне и что-то шепчет.
Читая Платонова, ловишь себя на мысли, что сердце вспоминает какую-то райскую синестезию, как если бы ты шёл по вечернему полю и кончики твоих пальцев вдруг блаженно прозрели и мир сладостно-жутко накренился: ты видишь и ощущаешь прохладную мягкость касания цветов у лица ладони, щурящейся, как ребёнок, который не лёг спать, как положено, а идёт куда-то вечером с мамой, и весь мир для него — чудо божье.

Когда Платонов в 1934 г. послал рукопись рассказа «Мусорный ветер» Горькому, тот ответил:

Что тут сказать. Горький расписался в своей пошлости и словно посмотрел на Платонов снизу вверх, как какой-нибудь мелкий чиновник-призрак из романа Кафки, казнящий красоту без суда.
У меня есть маленькая мечта: умереть.
Но не просто умереть, а пронести в рай, под полой, под крылом, контрабандой, томик Платонова (в идеале, хорошо бы туда пронести томики Цветаевой, Набокова, Мисимы), потому что в раю нет страданий и томления нежности: ах, в рай я шёл бы пешком, по синему воздуху, с чемоданами..
Иногда мне снятся такие сны.. в которых я развращаю ангелов.
В раю дует осенний, платоновский ветерок и облетает листва и я просыпаюсь в одинокой постели, в которой нет моего смуглого ангела, и я понимаю со слезами на дрожащих ресницах, что я не в раю и никогда уже не буду в раю. Что рай утрачен навсегда.
Как в рассказе Платонова.

В свои снах, я подзываю к себе крылатого Пушкина и, с улыбкой, грацией эксгибициониста, раскрывающего плащик,
распахиваю крыло и показываю лазурный томик Платонова.
Боже мой! Многое бы я отдал, чтобы посмотреть, как Пушкин читает Платонова!
Ах, славно было бы в раю устроить кинотеатр и посмотреть с Пушкиным, Достоевским, Цветаевой: фильмы Бергмана..
Как воспринял бы это Пушкин?
Поднёс сверкающую и лёгкую лазурь крыльев к лицу и тихо заплакал..
Это удивительно, но в Платонове словно бы состоялась встреча Пушкина и Лермонтова.
В творчестве Платонова, словно бы даже днём, светят звёзды, и луна, словно солнце бессонных, освещает загрустившие пейзажи земли.

Мусорный ветер — это апокалиптическое переосмысление «Медного всадника» Пушкина.
Рассказ написан в 1933 г., на волне прихода к власти — Гитлера.
Рассказ вовсе не антифашистский. Это частности. И не антитоталитарный: это к узкоспециальным и местечковым писателям: Хаксли, Оруэллу.
Рассказ Платонова много шире и глубже: он о тоталитарности самой жизни.
Декорации рушащегося мира вроде бы просты: Германия 30-х.
Голод, страх, идиотический энтузиазм славословия власти.
На площади возводится бронзовый памятник Гитлеру — бюст. Половина человека. Получеловек. Кентавр пустоты и ужаса, человек, растущий из пустоты, в пустоту и мрак.
Люди поклоняются пустоте и половинчатой человечности: месяц человечности.
Это только выглядит нелепо и кошмарно: поклоняться бюсту тирана. А если это не бюст? Если человек поклоняется с таким же идиотическим энтузиазмом, другому чудовищу, на уровне чувств, смыслов, цивилизационного выбора, как сейчас принято говорить? Главное, чтобы сердце было в тёплом жирке, а там хоть весь мир пускай горит огнём: современная демократия.Современный экзистенциальный образ человечности, опирающейся не на гуманизм, бога и любовь, а на обнажённый, демонический ужас слепого преклонения перед наукой и цивилизацией, с её идеалами машин и сердца, впавшего в летаргический сон.
В этом плане у Платонова изумительная символика птиц в рассказе, как стремления к небесам, как адова символика: свастика — как следы птичек на земле. И райская — образ женщины-ангела, пленённого.

Аллюзия на Пушкинский Медный всадник — прозрачна.
Вместо наводнения — городок накрывают коричневые воды смерти и ужаса.
Словно люди, в поисках счастья и истины, «бурили» душу свою, и добурились до какой-о мрачной нефти души, до перегноя умерших миллиарды лет назад, в Эдеме, таинственных существ.
И вся эта зараза стала охватывать городок и души и тела людей, изменяя их как в кошмаре.
Платонов словно бы «снял» рассказ по сну Раскольникова о трихинах.
Вместо Евгения, маленького человека из поэмы Пушкина, сходящего с ума и потрясающего кулачком своим пред статуей Петра  — немецкий физик, чья крылатая душа рвётся к звёздам и открывает тайны космоса, но на земле его книги сжигаются, предвосхищая мысль Гейне ещё в 19 веке: где горят книги, там вскоре будут сжигать людей.
Я не понимаю что стало с людьми в 21 веке. На наших глазах горят целые страны. Но люди думают, что людей то никто не сжигает. Значит можно спать дальше.
Сжигается вечные понятия: бог, любовь, честь, мужчина и женщина, мама и папа, совесть.. но людей то никто не сжигает? Можно спать дальше..

Душу этого человека, рвущегося к небесам — ожидает крестный путь, какой ещё не видел мир: в смерти на кресте, есть своя грация и стиль: руки раскрыты словно бы для объятия всего мира.
У Платонова — совсем, совсем иначе: мрачнейший апокриф смерти бога и человечности на земле.
Тотальное расчеловечивание, разбожествление человека, природы: фактически, Платонов впервые показывает распятие, не в образе бога на кресте, а в образе природы, человека и бога, слитых в нечто единое, поруганное и изувеченное до предела.

Пейзаж начала рассказа, напоминает апокрифическую фреску из «Превращения» Кафки и поэмы Блока — 12 (Христа, в венчике из роз, убивают из ружей на площади), и картины Гольбейна — Мёртвый Христос, которая так ужасала Достоевского. Он писал, что из-за этой картины можно потерять веру.
Хорошо, что Достоевский не читал Платонова..
На самом деле это ужасно, что Достоевский не читал Платонова. И даже дело не в том, что он умер до рождения Платонова. Оба — равнозначно гениальны.

В начале рассказа мы видим пробуждение человека, бессмертной души, в сумеречном склепе своей квартиры.
Фактически — воскресение из мёртвых.
Свет, словно уставший и раненый ангел, робко проникает в окно.. как бы боясь сказать Христу, что он пролежал в склепе не 3 дня, а — века, века, и за окном — полыхает безумный мир, фашизм и вечные войны.
Платонов экзистенциально углубляет кошмар «воскресения» — сексуальным насилием. Фактически от сексуального насилия пробуждается человек. Но пол человека, как бы закрыл глаза и ослеп (тема секса в рассказе — сквозная), и та женщина, что жаждет любви, по-человечески жаждет, от недостатка любви превратилась в животное, в поруганную и бескрылую молитву, как бы заросшую травой и печалью.

В отличие от повести Кафки, у Платонова, превращение свершатся не с отдельным человеком, а со всем миром.
Сквозь само уставшее и бредящее вещество мира, сквозь души и плоть людей, словно бы стал пробиваться тёмный свет, люди и жизнь, стали зарастать шерстью и ветром, словно жизнь стала полупрозрачна и 4-й день творения, как солнце бессонных, стал медленно приближаться к земле, и пейзажи природы, пейзажи поступков и мысли людей, из тела, стали зарастать адом.
При чтении Платонова, как и при восприятии музыки Дебюсси или картин Мунка, нужна особая оптика.
Есть авторы, которых сразу понимаешь, как ребёнок, язык матери, толком не зная ещё языка.
Это солнечные авторы. Солнечное творчество.
А есть лунное творчество: нужен навык и некое сотворчество, я бы даже сказал — читательский лунатизм, как при чтении поздней Цветаевой, Перси Шелли, Набокова, Саши Соколова.

В творчестве Платонова, вещество жизни словно бы вылеплено (не сплетено или нарисовано, как у других писателей) из таинственного и сверкающего вещества, равно зачерпнутого из девственного мира при его сотворении, пронизанного светом ангелов и счастливого бога, ещё до сотворения человека, и безумно уставшего вещества в конце времён, когда человечество умирает вместе с богом и сквозь истончившуюся кожу жизни, проступают не рёбра, а полыхающий космос, ад и рай, одновременно.
В этом плане, космизм Платонова похож на некоторые работы Павла Челищева (Набокова от живописи), но я бы сравнил его ещё с картинами Павла Филонова.

Картина Челищева

В апокалиптическом комизме Платонова, обнажённое сердце бьётся как бы в начальной тьме и пустоте мира, почти отдельно от человека, как сон или бесприютный ангел-калека, ковыляющий за человеком, на которого он со стыдом оглядывается.
Истомлённая и бредящая плоть человека и само ещё существование, становятся тускло-прозрачными, как в конце света, или как у первых людей в Эдеме.
Но если у первых людей были блаженно видны мысли, мечты о звёздах, то в космизме Платонова, видно словно бы роение «трихин» в душе человека (тех самых, из сна Раскольникова), роение низкой жизнедеятельности человека, как бы отпавшего от бога: внутренности человека и его жизнедеятельность и мысли — стали печальной фауной ада, берегов Стикса.

Платонов создаёт свою матрицу, которой ужаснулись бы сёстро-братья Вачовски.
В этом «подлинном» и падшем мире, где люди заигрались в богов, соки человечества, души людей, трепетные сны — текут по венам-проводам, люди становятся частью машин, живя примитивными инстинктами, которыми их питают машины.
В людях начинает стираться даже пол, мужское и женское, как робкое слово  — люблю, на школьной доске, и это принимается с идиотическим энтузиазмом восторга (впрочем, как и сейчас).
Пол, становятся таким же рудиментом ненужным, как душа, совесть, вдохновение, вера в бога.
Ещё Достоевский писал в Карамазовых, что для иных — сапоги, важнее и полезнее Пушкина.
Сейчас это особенно актуально, когда не то что люди, а целые страны, готовы предать своё прошлое, совесть и бога, ради сытого и примитивного, демократического счастья и удобных, стильных сапожек: Платонов — пророк, не меньше чем Достоевский. Для него, в прогрессе и чудесах цивилизации, на которых по детски падка душа, словно бы заложен природный демонизм, и если ему человек не противопоставляет свой высший порыв к добру, то этот демонизм как бы захватывает человека, цивилизацию, и становится тёмным и тоталитарным.

Платонов в рассказе описывает человеческое тело, как последний пейзаж в конце времён, как комнату-ад, в которой укрылась душа, словно гонимая христианка.
И в этой мрачной комнатке тела, осязаний, словно бы гаснет свет, тот тут, то там, и ночь обнимает мир и душа дрожит где-то в груди или в пещере черепа.
И вот в этой «пещере», с акустикой ада и падающих звёзд, наш герой, ведёт диалог, им толком не понятно с кем — не то с бюстом Гитлера, не то с богом, не то с космосом и собой: сам себе гробовщик из Гамлета, держащий в дрожащих и исхудавших до костей руках — свой же, ещё покрытый тонкой и бледной кожей (больше похожей на мгновенный и робкий отсвет звёзд), череп.
Я специально подсветил этот гамлетовский образ в рассказе, потому как без навыка чтения Платонова, без лунатизма прочтения, он попросту не считывается и текст Платонова предстаёт обычной драмой, а не мерцает в 4-м и 6-м измерениях.

Т.е. ставится вопрос, похлеще гамлетовского: быть или не быть.
В сравнении с вопросом Платонова, это детский вопрос, похожий на совершенно детский вопрос человека средних веков, который стоял на берегу океана и думал: а есть ли на той стороне что-то ещё? Другие земли, люди?
Вопрос существования души после смерти, Платонов экзистенциально переносит с потустороннего мира, на посюсторонний, и приходит к ужасной мысли: жизнь — Здесь, более невозможна и безумна, чем жизнь — Там.
Всё переворачивается с ног на голову, словно нас обманули и мы уже умерли и живём в аду, кое-где заросшем от скуки, травой и цветами.
А жизнь души, любовь, в мире — где есть Гитлеры (страшен не сам Гитлер, а сладострастная и радостная возможность его существования в мире: Гитлер — лишь винтик), где сама жизнь, её безумные законы, которым многие присягают в верности с энтузиазмом идиотов, называя это естественным, нормой и природным — невозможна: одно отрицает другое и душа томится по чему-то звёздному, божественному, как гг рассказа.

Может прав был Джордано Бруно, писавший, что не душа находится в теле, а — тело, в душе?
Правда, по Платонову, как мне кажется, тело — в душе, находится у тех, кто не присягнул к больной норме жизни и природному порядку вещей (вроде очевидная истина, но почему-то к ней многие или не приходят совсем, или через муку: всем понятно, что естественно, когда животные кушают животных, а человек кушает животных. Но что-то в человеке понимает, что с миром что-то не так, он болен, и по разному пытается искупить это: кто-то становится вегетарианцем, кто-то бросается в творчество, кто-то.. кончает с собой. Это же одна спираль безумной нормы, где все пожирают друг друга, в тоталитарном ли смысле, в человеческом, животном..), и потому душа у них — бескожая и её ранит всё в этом мире, даже красота мира.
В пронзительном рассказе Платонова «Девушка-Роза», о русской пленной в немецком концлагере, на стене сожжённой тюрьмы, есть слова, перекликающиеся с выделенной мной цитатой Платонова.

«Мусорный ветер» похож на жуткий апокриф распятия в конце мира, где всё смешалось, словно мрачно обрушились стены между Днями творения и даже сном бога, отдыхающего от «дел» и ему снится кошмар и он что-то шепчет в бреду.
Ангелы идут по тлеющим руинам мира, но вместо белоснежных крыльев за плечами — гробы.
Колыбель, качающаяся над бездной: мать укачивает двух умерших детей: любовь и жизнь.
В могиле спят, обнявшись, мужчина и женщина: тоже, по сути — любовь и жизнь.
Колыбель, утроба и гроб — стали единым целым, словно выровнялось давление жизни и ада: словно мир ещё и не начинался. Или уже давно кончился, а люди и не заметили этого.
Совершенно апокалиптический и пронзительный образ Платонова, который мог стать самым мрачным иконописцем в истории: образ Христа, остановивший вечный ужас безумной матери, остановив её руку на раскачивающейся над пустотой, колыбелью: и времени больше не стало..

Далее, Платонов описывает совершенно безумное причастие человечества, быть может единственно разумное, для него, потерявшего образ и подобие бога: Христос, буквально, заживо, даёт свою плоть и кровь, на съедение.
В некоторой мере, Платонов описывает предсказание Достоевского, об антропофагии: о пожирании людьми, людей, не понимающих даже этого.
Люди и правда наивны, как дети: мы видим, как едят плоть, и ужасаемся, но не видим, стараемся изо всех сил не видеть, как пожираются и распинаются души, красота, истина.
Так, грустный ветерок подует порой, коснётся сердца и мы обернёмся, задумаемся на миг.

О чём? Каждый о своём. О женщине, например. Куда же без женщины. Я о смуглом ангеле своём задумаюсь..
В мире Платонова, женщина — это Беатриче в аду.
В ней одной, надежда на то, что в мире однажды подует ласковый ветерок и цветы яблони распустятся словно сами собой, от счастья.
Женщина, с крылатой грацией. Женщина-птица, в рассказе Платонова: женщина может и спасти этот безумный мир, и окончательно погрузить его в мрак.
Всё как в любви..
Как же без любви у Платонова?
Это прозвучит странно, но Платонов для меня — главный русский романтик, а вовсе не Лермонтов, Пушкин, Тургенев.
Романтика вовсе не в прелестном свидании возле сирени ночью, не в томлении по любимому человеку возле окна, на подоконнике, не в признании в любви на воздушном шаре: это всё так естественно и мило… как улыбка, как чихание любимого человека, или просто возможность посмотреть, как любимый кушает или спит.

У Платонова в рассказе есть вечный символ неразделённой любви, достойный быть гербом на щите рыцаря любви.
Любви в рассказе нет, словно времени и места нет для любви в этом безумном мире, но есть пронзительная мимолётная мечта о любви: раскапывают могилу в конце времён, а в ней лежат кости мужчины и женщины, бесполые уже, как ангелы, и они обнимают друг друга: в жизни им не дали этого, и теперь они, в земле, чёрной, как глубокий космос, обнимаются века.
Они вместе — навечно. Ибо любовь — навечно и она сильнее любого тоталитаризма и безумия жизни.

Рассказ в итоге очень жестокий. Но жестокость при этом здесь нагнетается постепенно и достаточно мягко, подводя всё к очень трагичному финалу, который наступает как будто внезапно, но он в действительности вполне логичен. Чем то рассказ этот мне напомнил другой, более известный чеховский текст - про Ваньку, с которым тоже жестоко обращались хозяева, кому он был отдан для обучения и "на прокорм". Который писал письмо "на деревню, дедушке", жаловался ему. Недавно его рецензировал тоже. Но здесь, в рассказе, где главная героиня - девочка Варя, немного старше упомянутого Ваньки, краски сгущены гораздо сильнее.

Вряд ли Чехов выдумал при этом сам сюжет этого трагичного рассказа, вероятно, он написан на основе реального случая.

Помню, впервые его прочитал лет 15-20 назад, уже будучи взрослым, уже тогда он меня шокировал. А сейчас, спустя много времени, когда прослушивал его вчера, пришла моя дочь, стала слушать его со мною. На неё он подействовал очень угнетающе в итоге. Она потом почувствовала себя плохо даже, что нормально для впечатлительного ребёнка наверное в этой ситуации. Хороший пример того, что рассказ не рассчитан как минимум на детей младше 12 лет, в эту категорию попадает и моя дочь.

Не знаю, сколько главной героине рассказа лет, вряд ли больше, чем 12-13, а может быть ещё меньше. Печально, что ей пришлось испытать.

Пример с прослушиванием этого рассказа с моей дочерью - хорошая иллюстрация, что вредно читать и слушать с детьми произведения, рассчитанные на более взрослую аудиторию. В этой связи недавно был неприятно удивлён, когда сейчас для детей, переходящих в 4-й класс в списке текстов для летнего чтения обнаружил такие произведения, как Белый Бим чёрное ухо (о трагичной судьбе собаки, потерявшей хозяина). Или то же Чучело, о травле школьницы одноклассниками в школе, куда она перешла учиться.

Кажется, это всё достаточно травмирующие тексты для чтения детьми младшего школьного возраста. Мне могут возразить, сказав, что детям надо показывать и печальные стороны нашей реальности. Есть в конце концов дети, в своём ещё нежном возрасте переживающие разные трагедии: развода родителей, их гибели, насилие и многое другое. Но ведь эти тяжёлые трагедии оставляют огромные раны на ещё неокрепшей детской психике. Которые потом могут не заживать очень долго. Порой и всю жизнь. Разве не нужно поэтому стараться их избегать. Особенно до наступления хотя бы подросткового взросления.

Здесь решил не спойлерить, поделиться больше впечатлениями от прочитанного и связанными с этим рассуждениями. В целом, рассказ несомненно талантливо написан, сюжет его не может оставить равнодушным. Но финальная развязка бьёт будто обухом по голове.