"Иностранная литература" №3 (1992)

Первая книга, которую прочитала у автора (что, в прочем, неудивительно!)
Действие происходит в 1930-х гг. в помещичьей усадьбе в километрах в 30 от Дуная.
В начале ничего странного. В усадьбу из Будапешта приехали погостить художник Егор Пашкевич и археолог г-н Назарие. А вот во время ужина и начались странности - все обитатели дома (это госпожа Моску и её дочери Санда и Симина) только и говорят о тете Кристине. Как оказывается, она была зверски убита лет 20 назад, а теперь частенько возвращается в виде вампира-призрака. Ну что, страшно?
Если нет, то дальше будет веселее. Кристина на самом деле приходит и не раз, и не два, стремиться соблазнить Егора. Но привлекает его своими женскими прелестями, то пугает его через Симину. В итоге, и реальность, и сон перемешиваются, сложно понять, где явь, где реальность. По сути, ни убийства, ни соблазнения не происходит, но автор мастерски накаляет атмосферу, начинает читать все быстрее и быстрее, чтобы понять, чем все это закончиться.
Книга в меру загадочная, в меру кровожадная, и весьма атмосферная

Я люблю истории, где вместе с привычным нам миром существует другая реальность, с влиянием которой мы постоянно сталкиваемся, но совершенно не подозреваем об этом. Взять хотя бы пожары. Любой человек особо не задумываясь назовет основные причины возникновения пожаров – неосторожное обращение с огнем, неисправность токопроводящего оборудования, злой умысел или природные явления, например, удар молнии. А вот герой этого рассказа начальник пожарной службы Антоний Чарноцкий уверен, что в возникновении пожаров есть определенная закономерность и если ее понять, с пожарами будет покончено навсегда.

Все свободное время Чарноцкий проводит за сбором статистики о пожарах, произошедших в той или иной точке земного шара. Он делает отметки на карте, соединяя линиями точки возникновения пожаров. Постепенно эти линии начинают соединяться в контуры очень странных существ, которых Чарноцкий и окрестил огнедлаками.

Интерес Чарноцкого к огню не случаен, есть между ними какая-то связь, ведь Чарноцкий, к большому удивлению своих коллег, совершенно не восприимчив к огню, он в нем, в прямом смысле этого слова, не горит. Ему бы в цирке выступать, хорошие деньги мог бы заработать, но нет, он видит свое призвание в том, чтобы бороться с пожарами. Между человеком и огнедлаками завязывается настоящая битва, конец которой не трудно предсказать.

"У него, заключенного в самой правде, много отнято, но сущность всех вещей пребывает в нем. Никакой случай, ничто в будущем не может дать ему ничего нового; беспрерывно и вечно вновь зеленеющий, живет он в одном мгновении".
Мейстер Экхарт

Время идет, поскольку идет мысль: когда остановится мысль, не будет и времени. Время идет, поскольку совершаются действия: когда заканчиваются действия, заканчивается время. Не сразу, как не сразу успокоится гладь пруда, если бросить в нее камень: пойдут круги, достигнут берегов − но это произойдет: вода успокоится, и движение прекратится. Пространство − понятие относительное и также имеет динамические характеристики. Воплощаясь в бесчисленных игровых формах на стыке времен и пространств, личность движется к окончательному растворению, к смерти, пока наконец не приходит домой. И что она видит тогда?

Со всем этим и многим другим, чем тысячелетиями занималась философия Востока, что являлось в откровениях средневековым мистикам и к чему с разных сторон подходят современная физика и психоанализ, меня в свое время в полном объеме интуитивного прозрения познакомила короткая новелла Майринка "Мейстер Леонгард". Есть такой старый штамп: книга поднимает вечные проблемы... И эта прекрасная новелла, малоизвестная среди более крупных вещей Майринка, − единственное произведение на моей памяти, о котором с чистой душой могу так сказать, поскольку здесь поднимается действительно вечная проблема, то есть та, по которой мы вообще здесь оказались. Бег. Странствие сознания как таковое.

"Мейстер Леонгард" − история законченной эволюции человеческого духа, и написана она невероятно живописным языком. Что я имею в виду, когда говорю о живописности? Отточенную красоту слога Майринка, но не только: невероятную пластичность повествования, когда оно становится волной, порождающей и накрывающей города, события и времена, где-то ускоряющейся, где-то замедляющейся практически до полной остановки. Новелла, охватывающая условно несколько десятилетий, написана в настоящем времени, автор занимает позицию отстраненного созерцателя. Ту же позицию занимает и герой, перед глазами которого перематывается пленка его жизни. Недаром в первом же предложении его представляют так:

Что здесь обращает внимание на себя (и тем больше, чем дальше мы читаем историю жизни юного Леонгарда) − это два акцента: неподвижность и широко раскрытые глаза. Отсутствие движения и отстранённый взгляд, в котором, как мы увидим, одновременно разворачиваются события прошлого, настоящего и будущего. Майринк начинает с конца, где Леонгард уже, как здесь это называется, мастер (meister), а значит, ему полагается своеобразный трон − в окружении "голых тесных стен", "бедного ложа", костяного ножа, ковриги хлеба и воды. Мы читаем дальше и видим, что даже свет костра "не может удержаться на неподвижности, окружающей Мейстера Леонгарда", видим "мертвенный покой" его рук. Сохраняя абсолютную неподвижность, он присутствует сознанием повсюду, и новелла представляет собой описание его жизни от начала до конца, жизни, которую он видит единовременно и в которую более не вовлечен.

...Но не всегда оно, конечно, было так.
Маленький Леонгард − наследник древнего рода, над которым тяготеет проклятие инцеста и сумасшествия. Его отец − паралитик и мудрец, с которым он никогда не мог установить контакт, мать представляет собой едва ли не лучшее изображение образа Ужасной Матери в мировой литературе.

Я процитирую эту чудную готику

Я процитирую эту чудную готику съехавшего с катушек мира сансары ("блуждания, странствования"):

Столь категоричная наследственность, конечно, не могла не оказать влияния на ребенка. Как в своей остроумной рецензии замечает olastr , у мамы были причины так себя вести, и это действительно так, но на более глубоком уровне, где и сам Леонгард теряет личностные черты и становится странствующим духом как таковым, равно свойственным мне и вам, его мать и отец представляют собой материю и дух, расколотые до невозможности соединения. Если тибетские буддисты в своих яб-юмах веками рисовали архетипические образы, представленные через эротическое слияние бога (метода) и богини (мудрости), то тут мы видим полную противоположность: в отце − бессильные, оторванные от своей физической основы интеллект и дух, в матери − бешеную свистопляску хаоса, не осененную ни малейшим проблеском мысли. То есть вместо метода и мудрости мы имеем слабость и тупость, и Леонгарду, который стал следствием этого эротического союза, таким образом, "везет" с самого начала.

Но и это ведь не всегда было так.

Тоже очень важный момент. Духу, даже переполненному силой, нужен вектор движения, чтобы совладать с опасностями пути и не упасть обратно в порождающую тьму. Эти опасности тем значительнее, чем выше этот дух поднимается, чем с более тонкими материями дело имеет.
Мы увидим позже, как для юного Леонгарда таким вектором станет абсолютно случайное имя строителя Якова де Витриако, которого самосохраняющая функция его воображения наделит силой великого мастера, подтолкнув своего владельца ко многолетним поискам истины, определенной в зримую форму; мы увидим, что существенность или несущественность предмета поиска, того или иного учителя, при искренности душевных исканий не будет иметь вообще никакого значения.

Но пока Леонгард − просто очень дерганый и несчастный юноша, которому действительно не позавидуешь. От вечного контроля, слежки и прочей материнской заботы: ("...ребенок не решается отойти от замка, он остается всегда на расстоянии звука голоса и чувствует, что для него нет спасения: один шаг далее − и вот уже из открытого окна слышится громкий зов, удерживающий его") у него, от природы спокойного и созерцательного, развивается неумеренная чувственность и столь же неумеренная глухая ненависть к матери. Оба эти чувства, которые ему годами приходится подавлять, в конце концов берут над ним вверх, погружая его в состояние аффекта. Действие, которое он совершает в этом состоянии, доведенный до полного отчаяния, по-человечески понятно читателю (Майринк здорово умеет нагнетать обстановку) и имеет обоюдоострую природу: с одной стороны, оно рассекает связь с патологической обстановкой его детства, высвобождая его инстинктивную природу для жизни в мире, с другой, неизбежно вонзается-вонзится в него же самого (подчиненные нарративу, мы видим, что эти действия разделяют десятки лет, но он сам видит это, в общем-то, одновременно). Далай-ламу однажды спросили: что, если нужно совершить насилие, если это действительно нужно для важной цели (к примеру, остановить более серьезное насилие)? − и он ответил: ситуация сложна, и нужно сопоставить вред и возможную пользу. Однако за действие все равно придется платить. Так и здесь. Однако если бы Леонгард этого не сделал, его история закончилась бы, не начавшись. Как говорил один из героев "Левой руки Тьмы", нам, к сожалению, приходится топтать чистый снег, чтобы прийти куда-то.

...Молодой граф Леонгард, наследник замка, читая осененные родовым проклятием письма своих родителей, внезапно понимает, что настоящую вражду он испытывает "к сатанинскому чудовищу, в руках которого находятся блага и страдания всего живущего... он хочет бесцельно бродить по свету и биться лицом к лицу с повелителем судьбы".
Проблема тут одна − повелитель судьбы, к сожалению, бесплотен. Его можно увидеть в виде когтистого бога смерти на любом wheel of life, но не то чтобы его можно было победить воинственным звоном оружия или оружием как таковым. Зато у сатаны есть свой герб − крест из четырех бегущих человеческих ног. И с этим бегом Леонгард начинает справляться... бегом.
Длится его первая попытка очень недолго, моментально замыкая действие в круг − "круговое странствование в тумане" − и приводя его обратно в замок. Его тащат на цепи последствия его действий.

Дональд Калшед много писал о таких вот моментах, когда невинность бессознательного обагряется кровью знания. Чего стоит хотя бы миф о первородном грехе. За дверью Леонгард видит плод своей обагренной кровью страсти − это же готика, в конце концов − что поражает его, как молнией, и производит удивительную трансформацию в тексте. Меня крайне занимали такие тонкие, практически постмодернистские вещи, говорящие о гениальной "операторской работе" автора, которую редко доводится видеть в литературе. Мы ведь видим события глазами старого Леонгарда − и здесь он как бы моргает, текст моментально − травматически − диссоциируется от героя, времена и пространства начинают "плавать", перетекая друг в друга в обстановке полного релятивизма, они вращаются вокруг героя, который бродит по ним, маленький, как персонаж древнекитайских пейзажей, на свет появляются самые прекрасные абзацы, которые я когда-либо читала:

Не сосредоточенное на личности ритмическое повествование дает удивительный отдых душе. По гармоничности и отвлеченности я могу сравнить его разве что с отдельными видениями моби-диковского Измаила: "Тогда, в этих водах вечного изгнания, я вдруг утратил жалкую, унизительную память о цивилизациях и городах". Разница, впрочем, остается огромной: кто утратил? − утратил я. Юный Леонгард, воспринимаемый старым Леонгардом отстранённо, как персонаж движущихся картин, не имеющих к нему никакого отношения, кружится в калейдоскопе действий и лет, утрачивая представление о собственной личности:

Леонгард пускается во внешние поиски: ищет учителя, ищет богов, которые избавили бы его от довлеющего над ним проклятия. Монахи, сатанисты, тамплиеры проходят мимолетными образами той же цветной вуали. Эзотерические искания Леонгарда путаны, специфичны, вожделения огромны, но его продолжает вести придуманное им самим имя − и приводит его в конечном итоге к трикстеру, доктору Шрепферу, фокуснику-шарлатану. Хитрый, пронырливый, не чуждый воровства Шрепфер и становится подлинным учителем и проводником Леонгарда благодаря доверчивости и ясному видению последнего: сквозь сомнительные человеческие качества своего конфидента он обращается к "невидимой силе, отражающейся в докторе Шрепфере, как солнце в луже, − и источник живой мудрости открывается перед ним".
Неплохой подход к отношениям, вообще говоря, − смотреть сквозь изгибы характера прямо в ясный свет.

На деле Шрепфер, конечно, не более реален, чем великий учитель Витриако: он считывает бессознательные фантазии Леонгарда и обещает ему претворить те в действительность. Это сам Леонгард, точнее, один из архетипов его психики. Стоит увидеть, что Шрепфер не может быть реальным, как мир, где живет Леонгард, начинает просвечивать насквозь, поскольку в нем ничего, кроме Леонгарда, нет (да, собственно, и не было). До конца остается недолго − Шрепфер провожает его в подвал и представляет Великому Божеству. Пережив мистический экстаз и следом за тем увидев, что пережил он его к иллюзии и вещи, Леонгард через катарсис достигает освобождения, проникновением в истинную реальность искупает проклятие своего рода и становится мастером.

В финале новеллы Майрик излагает суть восточных недвойственных учений. Читая же ее в ранней юности, я просто узнавала в тексте то, что, в глубине души, знала всегда. Пользуясь его же собственными словами, Майринк дает портрет "утренней зари вечного настоящего, которое кажется таким понятным каждому смертному".
Перечитывая новеллу в последний раз, я, однако, удивилась этим австрийско-буддистским параллелям и с не меньшим удивлением узнала, что Майринк на исходе лет принял буддизм, посвятил жизнь медитации и даже написал книгу о Будде. Сослужил ли Майринк "Мейстером Леонгардом" службу буддизму как учению − сомневаюсь, там ни о каких -измах слова нет. (Хотя в буддизме есть схожая притча о царе, убившем своего отца: тот так страшился попасть в ад, что обратился к усердной практике медитации, увидел иллюзорный характер форм и явлений, включая собственное действие, и тем спасся.) Сослужил ли службу вечности, стоящей вне частностей − безусловно, да. Человек от ума, от воли так писать не может, это чистый интуитивный поток, бьющий из глубин, до которых искусство обычно не чает добраться, представленный в форме готической новеллы. Благодаря Майринку я узнала, какой силой может обладать искусство, не чуждое занимательности, но подчиненное высшей истине.

Кольцевой путь вновь возвращает Леонгарда в родной замок, и он живет там отшельником. Прошлое и будущее уничтожены, у трехликого бога осталось только одно лицо − настоящее.
Он ждет смерти, которая уже ничего для него не значит; он осуществил то, чего ждал весь его древний кровавый род: прошел путь целиком и вырвался на свободу. Леонгард разорвал свои собственные круги, развоплотил содержания своего ума. Ведь убивал он не кого-то, но только себя, боялся кары не кем-то, но собой, его вел не кто-то, но он сам, и блуждал он не где-то, но только в себе самом. И наконец он пришел домой.

Круговые странствия души через океаны рождений к смерти.
_______________________

PS: Цитаты приведены по переводу Анатолия Эйдельзона, рекомендую читать именно его. У Крюкова, на мой взгляд, получилось другое произведение, с другой ритмико-интонационной структурой относительно немецкого оригинала, и здесь это действительно важно.

Появись такая книга на свет сегодня, и её можно было бы обвинить в жуткой банальщине - ну право слово, кого после всех этих ваших "Сумерек" удивишь вампирами?.. Но в случае с "Девицей Кристиной" дело даже не в году написания (1936) - вон Полидори, Стокер или Реймонт страху нагоняли куда как раньше. Дело даже не в месте. Хотя румыны возвели упырей и прочих вурдалаков в звание национального бренда и, кажется, получают от всего этого удовольствие не меньшее, чем туристы, шныряющие по замкам Дракулы. (Как-то вечером на выходе из отеля в Валахии (кстати, там, к северу от Дуная, и разворачиваются события повести) молодой человек на ресепшен флегматично посоветовал нам прихватить с собой шарфики. И, когда кто-то рядом недоуменно спросил о погоде, раздвинул губы в загадочной улыбке, добавив "Берегите шеи".) Дело, прежде всего, в авторе. Мирча Элиаде, отдавший жизнь изучению мифологии, ритуалов, магии, даже в 30 лет не мог написать просто бессмысленную, хотя и симпатичную готическую страшилку.

Справедливости ради, отмечу, что в смыслах начинаешь копаться уже по итогу чтения, возвращаясь к отдельным фрагментам, перечитывая и сопоставляя абзацы. Потому что сюжет, сам по себе, будем откровенны, не слишком оригинальный, захватывает с первых строк. Научная работа не прошла даром - начитавшись всевозможных историй, Элиаде точно знал, где разбавить обыденность напряжёнными паузами и нервными монологами, где погасить свечу, где нацепить на лицо пугающую ухмылку. Напряжение нарастает постепенно, в идеальном темпе, чтобы отметить все странности, чтобы ничего не пропустить и быть готовым ко встрече с неизвестным. Сначала липкий ужас, потом видение - и снова ужас, но только уже на ином уровне. А не наоборот, как в вульгарных ужастиках - визг после лицезрения крови. И вот результат - "Девица Кристина" пробрала меня до мурашек, меня, человека, к готике давным-давно равнодушного и в некотором роде скептично настроенного.

Сюжет повести довольно прост. Каждое приличное дворянское семейство хранит свой скелет в шкафу (и порой не только в переносном смысле), который обычно начинает дрыгать ножками ровно в тот момент, когда в имение съезжаются гости. "Скелету" семейства Моску нет и 30-ти лет - в 1909 году во время крестьянского бунта при странных обстоятельствах гибнет красавица Кристина, сестра нынешней госпожи - и, тем не менее, призрак Кристины успел пустить корни: в деревне о ней страсть что говорят, а хозяйка и младшая дочь, кажется, просто помешаны на умершей. Образ Кристины в противовес сюжету (раз есть тайна - она выплывет наружу, раз упомянут призрак - он обязательно явится) - сложнейший, потрясающий по силе, стоящий на голову выше всех прочих персонажей (может, только кроме не по годам взрослой деточки Симины, но она-то как раз и связана с Кристиной одной нитью, маленький паж при рыцаре). Кристина - это не злой/добрый вампир (или правильнее было бы стригой? мы же в Румынии), это беспокойная душа, это накал страстей, это пугающее складывающих мифы мужчин женское начало, это такое простое и понятное желание любить, пусть и после смерти. "Смертельна страсть во тьме ночей..." - как же мастерски обыграны эти строки румынского классика! Кто она?.. Ангел, на которого ничего не понимающие тёмные крестьяне навесили роль демона? Демон, которому опротивела его темница между тем миром и этим? Она существует, как умеет, за счёт чужой крови, чужих жизней, но ей хочется любви - земной, человеческой, чувственной. Повесть в этом смысле очень насыщена, наэлектризована. Ради этой любви что-то (что?..) приносится в жертву, а объекту любви гарантируется безопасность (Кристина прекрасно осознаёт свою пугающую потустороннюю природу). Но два мира - этот, реальный, простой, понятный и тот, иной, запредельный, пугающий - соединить невозможно. Столкновение миров ведёт к уничтожению - Кристина уничтожает по капле крови живое, Егор пытается уничтожить Кристину, а заодно и весь проклятый дом, врата в чужой мир. Выигравших нет.

Минуй нас пуще всех печалей вампирский гнев, вампирская любовь. Давно я не сталкивалась со столь изящным старомодным хоррором, который к тому же преотлично выполняет и свою утилитарную функцию — собственно, пугает. Моя любовь к мистике была потревожена — особенно немного потускневшие чувства к мистике с центральноевропейским колоритом: когда-то вурдалаки Толстого, готишные побасенки старухи Изергиль и чёрные петухи Кальмана Миксата приводили меня в восторг.

Все давно известные приметы на месте: и нехорошая картина, и злая девочка — типичное «дурное семя», и байки в духе графини Батори, — но так красиво это обрамлено и подано, что забываешь о том, как много штампов волочится за нашей нечистью. Иногда посещало неприятное чувство — не рискну назвать его страхом, но всё же — чувство, будто идешь вечером домой по огромному полю, идешь на запад и хочешь успеть до захода солнца, но тьма сгущается позади тебя и все-таки настигает. Лучшие моменты «Девицы Кристины» не являются крупными звеньями сюжета; это небольшие интермедии, в которых нет даже тени чертовщины (по крайней мере, в видимом проявлении). Именно эти моменты, как будто продиктованные упомянутой горьковской старухой, держат в напряжении задолго до того, как саспенс переходит в триллер:

На этот раз у нас мистический детектив, оформленный в виде дневниковых записей.
Три человека покончили с собой в гостиничном номере одним и тем же способом - повесившись на шнуре от занавески. Ни один из них до этого не проявлял склонности к самоубийству, и вообще все эти случаи кажутся невероятно странными. Поэтому молодой студент договаривается с полицией и заселяется в номер, обещая провести собственное расследование.

На самом деле, сперва для него это просто забава, да еще и с выгодными условиями - после случившегося из гостиницы сбежали все посетители, поэтому страдалица-хозяйка души не чает в единственном госте. А тому и хорошо - кров есть, кормят на убой (а что еще нужно бедному студенту?), и сперва он даже пытается заниматься.

Пока не обнаруживает в окне дома напротив загадочную девушку, которая сразу цепляет его словно нитями невидимой паутины.

Тут, как ни печально, теряется интрига, причем теряется по нескольким причинам. Первая - слишком нарочитые описания паучихи, которая на глазах героя съедает паука. Вторая - общение героя с незнакомкой: странное для обычной пары молодых людей, которым ничего не стоит выйти на улицу и просто поговорить. Вместо этого они сперва неловко улыбаются друг другу, потом играют, повторяя жесты друг друга, и все это герой записывает в дневник. Это, собственно, третий и главный убийца интриги. Герой проходит от ощущения влюбленности до панической зависимости от своей знакомой-незнакомки, он уже чувствует себя виноватым, если пропускает сеанс "игры", и он боится. Боится необъяснимо, и пишет об этом, пишет спутанно, как человек глубоко больной психически или действительно напуганный до чертиков. Но как мне кажется, в таком состоянии человек уже просто не смог бы вести упорядоченных записей, это нужно, только чтобы сохранялась форма повествования, и читатель как бы видел мысли персонажа изнутри. Но это смотрится слишком искусственно.

И в итоге мы получаем историю не страшную и не цепляющую интригой, тайну, разгадка которой оставлена на откуп читателю, но самый простой вариант - мистика ради мистики - скучный, конечно, но как-то и желания предполагать иные версии не появилось после прочтения. Меня рассказ ничем не зацепил, ощущение от него - унылая классическая готика, слишком все шаблонно и нарочито. Не моя чашка чая, в общем.

Из тех историй, которые вмещаются между вдохом и выдохом, затянув в эту мистическую дыру часик-другой от твоего ночного сна. Да и стоит ли удивляться, что в старинных замках и реальность иная, и время протекает по-иному. А тут ещё и древний проклятый род тамплиеров.

Ощутила наслаждение, вернувшись к художественной литературе и - сразу такой. Тут и мастер-класс по стилю, умение средствами языка передать атмосферу так, чтобы читатель ощутил её чуть ли ни всеми пятью чувствами; и захватывающий сюжет; и есть над чем поразмышлять и даже подискутировать с психологической и философской точек зрения.

Ну, например. Делается акцент на движении по кругу, "всё возвращается на круги своя", "круг замкнулся" как у Ницше с его "вечным возвращением", которое тоже было названо кругом. И так же как в случае с ницшеанским кругом, тут можно поспорить по поводу точности сравнения тректории движения с оной геометрической фигурой: если каждый раз всё повторяется, но по-новому, значит это - не круг, а спираль. Развитие происходит по спирали. По кругу никакого развития нет. В принципе Ницше и говорит о возвращении по-новому, которое не всегда хорошо, ибо несёт с собой искажения изначального смысла. Но это сейчас к делу не относится. Здесь же явно речь идёт о круге, который замкнулся.

Как водится - и за последнее время я сталкиваюсь с этим уже в третий раз (до этого у Музиля и у Бальзака) - эта история делает акцент на одном герое как главном, но учитывая тех, кто рядом, и кто фатально повлиял на его судьбу, хочется оспорить, о ком именно эта история, ведь во много она о трагической судьбе его матери, хоть вконец и затерроризировавшей слуг и домочадцев.

Тут все - жертвы и невольные злодеи. Однако, Леонгарду, как последнему наследнику замка, представляется, что он преодолел родовое проклятье только на основании того, что восставшее эго дало почувствовать ему недюжинную силу, которой и сам враг рода человеческого нипочём. Преодоление - бесспорно. Собственной рабской психологии. Чтобы преодлеть проклятье рода, я бы предложила иной вариант развития событий. Забрать домой дочь и любить её, она же твоя. Но он дождался, что дочь скитается, превратилась в ведьму и проклинает его. Не успел преодолеть одно проклятье, заработал другие. Но нет, сам герой приравнивает преодоление раболепного страха и восставшего эго к победе над всеми невзгодами, а роду-то, собственно, конец... Таким образом эта история не восхваляет силу эго, а низвергает её. Такой вывод напрашивается, независимо от того, рассчитывал ли автор на такой эффект, или нет.

Ну и, конечно же, у Майринка не могли не фигурировать тем или иным образом древние фолианты, "пергаменты, испещрённые таинственными иероглифами, растрёпанные рукописи, от зловещей криптографии которых становится не по себе, какие-то, по всей видимости, редчайшие, инкунабулы, мрачные толстые гримуары в черных переплётах из свиной кожи с массивными медными застёжками...", - видимо, особая слабость автора. Вот и в "Големе" сам сюжет был связан с книгой мистического содержания Ibbur...

В вечер, когда я решила прочитать эту книгу, у меня как раз сломался ночник, так что я отправилась спать в полной темноте и со старыми добрыми вампирскими историями в голове. В доме ни души, тишина и темнота. Полночь, и вот странноватая тяжесть снова навалилась на мою грудь. Жутковатое урчание раздается прямо у моего лица, а когти все глубже вонзаются в кожу. Я не в силах дальше терпеть эти мучения. Поэтому кошка все-таки отправится спать на соседнюю подушку, а я засну и увижу сон про то, каково быть персонажем новой книги Кинга. Это уже совсем другая история, но все же, неприятные ситуации в темных коридорах приснились мне явно по вине «Девицы Кристины».

Элегантная история не предлагает кровавых рек, матового блеска кишок или чего-то еще менее изысканного. Здесь дьявол в деталях, и это совсем не метафора – мелочи действительно оказываются самыми жуткими. Ну и конечно же, куда же без зловещего ребенка, потусторонней жажды любви и бесконечного одиночества живых и мертвых. Особенно мертвых. И, в лучших традициях жанра, мужчины и женщины – по разные стороны баррикад. То, что в дешевом ужастике топорно выражается через мужской упертый скептицизм и легковерность женщин, сразу способных распознать в доме с привидениями всех привидений, здесь гораздо более тонко. Просто мужские персонажи беспомощно прозаичны, а женские, все как один, жутковатые. И эта вкрадчивая дамская инфернальность, конечно, слопает все надежды на реализм, осторожно стерев из уголков рта крошки кружевной салфеткой. Отлично.

Не знаю даже, зависит это от автора или еще от чего, но не действуют на меня страшилки в письменном виде, сколько ни пытаюсь их читать. Редкий случай, когда жуткой кажется сама ситуация, но не то, как она описана. Здесь и этого нет. В рассказе я могу отметить красочность языка, буйность фантазии, но во время чтения даже картинки перед глазами не возникло. И вот это нагнетение - "увидел жуткую картину", "стало так страшно, что аж оцепенел", "а последнее вообще будет вечно преследовать, настолько оно ужасно" - на меня вообще никак не действовало. Ну красиво написано, но эффекта ноль. Хотя на воображение не жалуюсь.

Ну что ж, вполне себе достойное завершение Новогоднего Флешмоба-2017 :)
Добротная мистическо-вампирская история, начиненная различными неожиданностями, интересными поворотами сюжета, легкой эротикой и различными страшилками. Местами реально шевелились волосы на голове (а со мной это редко случается - я прожженный любитель ужастиков и мистики )))
Очень качественный стиль написания, без перегибов, всё очень здорово продумано, не затянуто и при этом не скомкано.
Хотя, почему-то всю книгу меня не отпускало ощущение, что я где-то всё это уже видела или читала. Местами были ассоциации с "Дракулой Брэма Стокера" (фильмом, книгу я так и не читала), но всё равно что-то еще мне напоминает.
Рекомендую для разнообразия и расширения читательского кругозора! :)