Сочинения в четырех томах. Том 1

Читая этот философский рассказ Рюноскэ Акутагавы, можно, без сомнения выбрать несколько векторов его восприятия, но, сначала коротко суть его.
Буддийский священник периода Хэйан Зенчи Найгу больше озабочен уменьшением своего чрезмерно длинного, свисающего носа, чем изучением сутр. Он притворяется, что не обращает внимания на свой нос, опасаясь, что о нём упомянут, и изучает религиозные тексты в отчаянной попытке найти человека с таким носом, как у него. Находясь наедине, он постоянно проверяет свой нос в зеркале, надеясь хоть на малейшую усадку. И ВДРУГ ОН УЗНАЁТ ОДНО СРЕДСТВО!
Да, оно ещё никем из его знакомых не опробованное.
Да, оно непростое и требует помощника.
Да, оно тяжёлое физически.
Но как велико стремление монаха избавиться от своего длинного носа!
Но как хочет он стать таким же, как все.
Но ПРОСТО ЕГО ДЛИННЫЙ НОС ЕМУ ЧЕРТОВСКИ НАДОЕЛ.

Конечно, я не буду рассказывать далее сюжет.
Конечно, я не буду лишний раз повторять особенности прозы японского мастера слова.
Конечно, всё это я оставлю вам - тем, кто пока ещё не знаком с этим замечательным рассказом.

Два вектора восприятия рассказа, быть может, и помогут вам.

• Японская сказка XIII века из "Удзи Сюи Моногатари".

ПРО ТО, КАК ЧЕРТИ ШИШКУ ЗАБРАЛИ И ОБРАТНО ОТДАЛИ

И это тоже давным-давно было... Жил-был старик, у которого на правой стороне лица выросла большая шишка. Размером с большой мандарин. Людей он сторонился. Рубил дрова, тем и жил. Пошел он как-то в горы. Тут дождь с ветром разгулялись, домой не вернуться. Делать нечего, заночевал старик в горах. А рядом — никого, хоть бы дровосек какой-нибудь. Обуял старика страх страшный. Забрался в дупло, скрючился там, глаз сомкнуть не может. Слышит — издалека голоса человеческие доносятся. Думал старик, что он в горах один-одинешенек, а оказалось, что люди рядом. Старик приободрился. Только смотрит — уж больно эти люди странные. Кто сам красный, а одежда — зеленая. У кого набедренной повязка красная, а сам — черный. У кого глаза нет, у кого — рта. А кого и описать невозможно. Человек сто собралось. Запалили огонь — как солнце зажглось. Уселись перед дуплистым деревом, где старше сидел. А тот себя — от страха не помнит.

На почетном месте главный черт восседает. А по обе руки от него другие черти расселись. И столько их — не счесть. И всяк такой, что и описать трудно. Гуляют, сакэ пьют. Ну, точно люди. Главный черт частенько к чаше прикладывался, захмелел изрядно. Тут выскакивает молодой черт. На голову горшок нацепил. Лопочет несуразное. Прошелся этак медленно перед главным. А тот в левой руке чашу держит, хохочет. Ну, прямо человек! А молодой черт свое отплясал кончил и исчез. Тут и другие черти плясать потянулись. Кто плохо пляшет, кто хорошо. Чудно старику на это смотреть. А тут главный черт и говорит: “Нынче на славу гулянье удалось. Вот бы еще на какой танец диковинный поглядеть!”

В старика же то ли черт вселился, то ли боги с буддами надоумили. В общем, сплясать решил. “Эх, была не была!” — подумал он, услышав, как черти в ладоши хлопают. “Спляшу, а там хоть и помирать можно”. Вылез старик из дупла и пустился плясать перед главным чертом. Шапка на нос сползла, у пояса топорик болтается. Черти повскакали, как зашумят: “Это еще что такое?” Старик то на цыпочках пройдется, то пригнется, руками поводит, извивается да покрикивает. Так весь круг и обошел. Черти все, да и главный сам, очень поражены были.

Главный черт и говорит: “Давным-давно мы гулянки завели, но такое в первый раз вижу. Отныне пусть старик этот на наши гулянья всегда является”. Отвечает старик: “И просить не надо, сам приду. В этот-то раз я готов не был, забыл напоследок рукой махнуть. А если уж вам понравилось, в следующий медленно станцую”. Главный черт сказал: “Славно говоришь, непременно приходи”. А какой-то черт, третий с конца, сказал так: “Хоть старик и обещается, но для верности надо что-нибудь у него в залог взять”. Говорит главный черт: “Это ты очень правильно говоришь”. Стали черти совещаться, что бы со старика взять. Главный черт и скажи: “Возьмем-ка у старика шишку. Шишка-то счастье приносит, старику ее жалко будет”. Отвечает старик: “Лучше возьмите хоть глаз или нос. А шишку не дам. Давно она у меня. Вещь никчемная, на что она вам?” Главный черт тогда отвечает: “А, вон он как расстроился! Шишку-то мы и заберем”. Подходит к старику черт: “А ну, отдавай!”. И сорвал шишку. Совсем даже не больно. “Теперь-то я непременно к вам в следующий раз на гулянку приду”, — пообещал старик. Тут уж рассветные птички запели, черти восвояси отправились. Ощупал старик лицо — нету шишки, след простыл. Старик и дров нарубить забыл, так домой и вернулся. Старуха спрашивает: “Что стряслось?” Он говорит: так, мол, и так. Подивилась жена.

А у другого старика, жившего по соседству, была шишка на левой стороне лица. Как увидел он, что у соседа шишка исчезла, спрашивает: “Как это ты шишку убрал? Каким снадобьем свел? Скажи мне — тоже так хочу”. — “Снадобье здесь ни при чем. Так-то и так-то дело было. Черти ее себе взяли”. — “Ну, и я так уберу”. Выспросил все в подробностях, запомнил.

Так по слову первого старика и сделал: забрался в дупло, ждет. И вправду: слышит, черти пришли. Расселись, сакэ пьют, гуляют. “Ну как, пришел старик?” — спрашивают. А тот, хоть и страшно ему было, вылез. Черти говорят: “Вот он!”. Главный черт велит ему: “Иди сюда, пляши!”. Но старик этот плохо плясал, неуклюже как-то. Главный черт и говорит: “В этот раз плохо пляшешь. Никуда не годится! Вернуть ему шишку!”. Вышел сзади черт и говорит: “Получи-ка!”. И прилепил ему шишку. И стало у старика с обеих сторон по шишке.

Нехорошо завидовать, вот что.

2. Н.В. Гоголь "Нос"

Цирюльник Иван Яковлевич во время завтрака обнаруживает в хлебе для завтрака нос коллежского асессора Ковалёва, которого он брил каждую среду и воскресенье. Затем заворачивает нос в тряпку и выбрасывает его в воду на Исаакиевском мосту.

Коллежский асессор Ковалёв неожиданно просыпается утром без носа. На месте носа оказывается совершенно гладкое место. Он направляется к обер-полицмейстеру, чтобы заявить о пропаже, но по пути неожиданно встречает собственный нос в шитом золотом мундире, шляпе статского советника и при шпаге. Нос запрыгивает в карету и направляется в Казанский собор, где набожно молится.

. Думаю, что сюжет и далее знаком большинству.

Потому, как в песне поётся: "Думайте сами, решайте сами, читать или не читать".
И лишь один фрагмент финала рассказа.

Он взволнованно схватился за нос. То, чего коснулась его рука, не было вчерашним коротким носом. Это был его прежний длинный нос пяти-шести сун в длину, свисающий через губу ниже подбородка. Монах понял, что за минувшую ночь его нос вновь возвратился в прежнее состояние. И тогда к нему вернулось откуда-то чувство радостного облегчения, точно такое же, какое он испытал, когда нос его сделался коротким.

– Уж теперь-то смеяться надо мной больше не будут, – прошептал монах, подставляя свой длинный нос осеннему ветру.

Очень серьёзное произведение, которое даже не хочется называть новеллой. Уж очень много образов, тем и мыслей заложено в нём. Мой первый вопрос по прочтении был о том как мог писатель чувствовать так остро ждущий его ад в душе ещё за 8 лет до самоубийства? Видимо, на подсознательном уровне он уже ощущал неминуемость грядущего. Что ж, с души, пожалуй, и начать нужно.

Говорят, что душа - это потёмки.
Говорят, что душа разделена на рай и ад, что в ней находится.
Говорят, что невозможно познать себя, а, значит, и свою душу.
Акутагава Рюноскэ исследовал, прежде всего себя самого через образы своих персонажей, через их поступки, через непредсказуемые финалы. Да, так и хочется тут привести примером трагедийный финал этой истории, что "Муками ада" зовётся, но нельзя (прочтёте сами).
Так где же они, муки ада? В загробном мире, иль в душе?
Вопрос, конечно, идущий корнями вглубь веков. Сколь много было сказано, нарисовано, написано... Бессмысленно даже пытаться вычленять из тысяч сюжетов и произведений какие-либо, потому, я думаю, что вы сами без труда примеры тому вспомните. Акутагава Рюноскэ, конечно, нам не дал ответ на этот принципиальный и сложнейший вопрос, ОН ЛИШЬ ВНОВЬ ЕГО ПОСТАВИЛ ВО ГЛАВУ УГЛА ВСЕЙ ЭТОЙ СТРАШНОЙ ИСТОРИИ.

Не правда ли, что это стихотворение из рассказа "Кэса и Морито" очень органично ложиться в диапазон размышления об аде? Не это ли есть подтверждение моей убеждённости в единстве духовных исканий писателя, проходящих лейтмотивом через все его произведения?
Художник Есихидэ, служащий у господина Хорикава получает заказ нарисовать ширму "МУКИ АДА". Конечно, как художнику равных не было ему, но ведь каким неприятным он в жизни был!

А нрав у него был вот какой: он был скупой, бессовестный, ленивый, алчный, а пуще всего – спесивый, заносчивый человек. Что он первый художник в стране – это прямо-таки капало у него с кончика носа. Ладно бы дело шло только о живописи, но он и в другом не хотел никому уступать и высмеивал даже нравы и обычаи. Один старый ученик Есихидэ рассказывал мне, что, когда как-то раз в доме одной знатной особы в знаменитую жрицу Хигаки вселился дух и она начала вещать страшным голосом, Есихидэ и слушать ее не стал, а взял припасенную кисть и спокойно срисовал ужасное лицо жрицы. Должно быть, и нашествие духа было в его глазах просто детским надувательством.

Вот какой это был человек, и потому лицо будды Киссетэн он срисовал с простой потаскушки; а будду Фудо писал с оголтелого каторжника, и много чего непотребного он делал, а когда его за это упрекали, он только посвистывал. «Что же, боги и будды, которых Есихидэ нарисовал, его же за это накажут? Чудно!» Такие слова пугали даже учеников, и многие из них в страхе за будущее торопились его оставить. Как бы там ни было, он думал, что такого замечательного человека, как он, в его время нет нигде на свете.

Нечего говорить о том, какой высоты Есихидэ достиг в искусстве живописи. Правда, так как его картины и по рисунку и по краскам во всем отличались от произведений других художников, то среди его недоброжелателей, собратьев по кисти, поговаривали, что он шарлатан. По их словам, когда дело касается картин Каванари, или Канаока , или других знаменитых старых мастеров, то о них ходят удивительные рассказы: то будто на разрисованной створке двери в лунные ночи благоухает слива, то будто слышно, как придворные, изображенные на ширме, играют на флейте… Когда же речь идет о картинах Есихидэ, то говорят только странные и жуткие вещи. Например, о картине «Круговорот жизни и смерти» , которую Есихидэ написал на воротах храма Рюгайдзи, рассказывали, что когда поздно ночью проходишь через ворота, то слышатся стоны и рыдания небожителей. Больше того, находились такие, которые уверяли, что чувствовали даже зловоние разлагающихся трупов. А портреты женщин, нарисованные по приказу его светлости? Говорили ведь, что не проходит и трех лет, как те, кто на них изображен, заболевают, словно из них вынули душу, и умирают. Послушать злоязычных, так это самое верное доказательство, что в картинах Есихидэ замешано колдовство.

И РИСОВАТЬ ЛИШЬ ПО СВОЕМУ ВООБРАЖЕНИЮ НИКАК ОН НЕ МОГ!
ВСЁ ДОСТОВЕРНО БЫТЬ ДОЛЖНО!
ВСЕ МУКИ ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ВИДЕТЬ СВОИМИ ГЛАЗАМИ, ЧТОБ НАРИСОВАТЬ ТАК ТОЧНО КАК ТОЛЬКО ТАЛАНТ ЕМУ ДАЁТ!

Стоит только сказать: «Ширма с муками ада», – как эта страшная картина так и встает у меня перед глазами.

Если взять другие изображения мук ада, то надо сказать вот что: то, что нарисовал Есихидэ, не похоже на картины других художников, прежде всего, как бы это сказать, по расположению. В углу на одной створке мелко нарисованы десять князей преисподней, а по всему остальному пространству бушует такое яростное пламя, что можно подумать, будто пылают меч-горы, поросшие нож-деревом . Только кое-где желтыми или синими крапинками пробивается китайская одежда адских слуг, а так, куда ни кинь взгляд, все сплошь залито алым пламенем, и среди огненных языков, изогнувшись, как крест мандзи , бешено вьется черный дым разбрызганной туши и летят горящие искры развеянной золотой пыли.

Уже в этом одном сила кисти поражает взор, но и грешники, корчащиеся в огне, – таких тоже почти что не бывает на обычных картинах ада. Среди множества грешников Есихидэ изобразил людей всякого звания, от высшей знати до последнего нищего. Важные сановники в придворных одеяниях, очаровательные юные дамы в шелковых нарядах, буддийские монахи с четками, молодые слуги на высоких асида , отроковицы в длинных узких платьях, гадатели со своими принадлежностями – перечислять их всех, так и конца не будет! В бушующем пламени и дыму, истязуемые адскими слугами с бычьими и конскими головами, эти люди судорожно мечутся во все стороны, как разлетающиеся по ветру листья. Там женщина, видно, жрица, подхваченная за волосы на вилы, корчится со скрюченными, как лапы у паука, ногами и руками. Тут мужчина, должно быть, какой-нибудь наместник, с грудью, насквозь пронзенной мечом, висит вниз головою, будто летучая мышь. Кого стегают железными бичами, кто придушен тяжестью камней, которых не сдвинет и тысяча человек, кого терзают клювы хищных птиц, в кого впились зубы ядовитого дракона, – пыток, как и грешников, там столько, что не перечесть.

Но самое ужасное – это падающая сверху карета, соскользнувшая до середины нож-дерева, которое торчит, как клык хищного животного. За бамбуковой занавеской, приподнятой порывами адского ветра, женщина, так блистательно разряженная, что ее можно принять за фрейлину или статс-даму, с развевающимися в огне длинными черными волосами, бьется в муках, откинув назад белую шею, и вспомнить ли эту женщину, вспомнить ли пылающую карету – все, все так и вызывает перед глазами муки огненного ада. Кажется, будто ужас всей картины сосредоточился в этой одной фигуре. Это такое нечеловеческое искусство, что, когда глядишь на картину, в ушах сам собой раздается страшный вопль.

Вот здесь, на том месте, что предшествует финалу, я и должен остановиться.
Вот здесь и должен посоветовать вам самим прочесть эту страшную историю.
Вот здесь и должен я поставить ещё один вопрос: какова цена искусства?
Упомяну лишь, что наш художник Есихидэ души не чаял в юной и прекрасной дочери своей, что была также в свите господина Хорикава. ...и остаются лишь вопросы, вопросы, вопросы. Подсказок и ответов вы не найдёте нигде, лишь ваша душа должна дать направление для поиска. Ищите, быть может и ... Я пока ещё не нашёл.

В данной новелле их зыбкая грань практически тает в удушливом влажном тумане. Автор мастерски нагнетает атмосферу, доверительно, словно другу, рассказывая о другой жизни Токио, которая порой проявляется в своеобразных символах.

При этом автор совершенно не собирается пугать читателя, он лишь пересказывает историю, приключившуюся с одним из его гостей. Такой подход к повествованию сразу же стирает какой-либо барьер между писателем и читателем, создаёт между ними сокровенный диалог, делая последнего особенно уязвимым к восприятию истории.

Акутагава Рюноскэ мастер создания атмосферы. Тонко подмеченные детали выводят текст за его рамки, преобразовывают его в "со-чувствование" и "со-переживание".

Погружаясь в произведение, читатель как будто на какой-то период перестаёт существовать и перемещается во времени и пространстве, наблюдая за событиями немым свидетелем. Притупляются эмоции.

Одновременно, происходящее воспринимается особенно остро, ведь в прозе Акутагавы Рюноскэ все слова, подобно шахматным фигурам, занимают своё особое место в каждом предложении. Нет сквозных вставок, разбавляющих строк слов, вычурных эпитетов, но, вместе с тем, повествование не скрипит, как несмазанные колёса плохо едущей повозки. В этом непостижимая математика писателя.

Легенда, затерянная во времени, говорит ведь о нас, сегодняшних, хотя и начинается витиевато.

Сразу же нажмём на паузу и поймём, что гои - это низшая каста людей, которая также распространена и у других народов. Нам же здесь писатель рисует очень непривлекательный портрет главного героя (ну, конечно, если его вообще героем можно назвать).

Думаю, что нетрудно догадаться о всех его неисчислимых ежедневных унижениях со стороны всех, включая даже мальчишек.
Думаю, что нетрудно догадаться о его бесхребетном характере, точнее об его полном отсутствии.
Думаю, что нетрудно догадаться о полной неприглядности этого человека, но...

НО БЫЛА У НЕГО МЕЧТА!!!

А У ВАС ЕСТЬ МЕЧТА? Такая, что сидит глубоко - глубоко внутри. Такая, что снится по ночам. Такая, что без неё и счастья нет.
ВОТ - ВОТ! А, значит, и герой наш такой же, как и мы. Ничем не хуже! И есть у него МЕЧТА!
Забегая вперёд скажу, что ОНА ИСПОЛНИТСЯ!

Но ведь рассказ, точнее повесть, не об исполнении мечты этого гои.
Но ведь финал нам открывает окно в огромный философский мир понимания наших желаний.
Но ведь и после финала нужно идти в самое начало жизни и её переосмысливать.

Принято эту историю сравнивать с историей Акакия Акакиевича из "Шинели" Н.В.Гоголя. Мне же видится она как возможность взглянуть не только в душу самого забитого человека, но и по иному оценить свои желания.

Читайте эту историю.
Вынимайте на свет свои желания.

P.S. После рассказа возникло желание пересмотреть картины Чарли Чаплина, уж очень они близки образно.

Не по-японски лирическая новелла. Хотя истории про духов – это традиционный в Японии жанр, Акутагава дает ему дополнительное измерение. В нем есть что-то от Эдгара По и Гофмана, которых он сам упоминает в начале произведения. У меня еще появилась ассоциация с Майринком. Акутагаву ценили у него на родине именно за его «западность». На местный вкус он был экзотичным.

Эта история могла случиться где угодно, в Будапеште, в Амстердаме, и лишь детали японского быта напоминают, что мы в Токио. Прическа «бабочка», рикши, названия, пара-тройка бутылочек саке, которые герой пьет для храбрости, прежде чем идти к ведьме.

Я еще из «Ведьмы» так и несет сыростью: каналы, утопленники, болотный дух и старуха, как большая жаба. Не буду касаться сюжета, рассказ небольшой и его можно быстро прочитать, и потом смаковать послевкусие до тех пор, пока не покажется, что в зеркале трепещет черная бабочка.

Очень хороши детали, которые создают мистическое пространство: черные бабочки, преследующие героя; красные ярлыки как предвестники беды; заколдованные трамваи; телефонные линии, которые прослушивают потусторонние силы; и гроза, как символ освобождения.

Рекомендую любителям мистического колорита.

Кто, какие силы водят рукой художника? Человек: творец или проводник? А творчество: восхождение к вершинам или спасение от безумия. Не раз Акутагава задавался этими вопросами - это его красная нить. В автобиографической новелле "Зубчатые колёса" описывается, как он, словно спасаясь от безумия, писал одну новеллу за другой; едва заканчивал одну - сразу же брался за другую, и так до истощения, пока рука не остановится. Даосские маги, китайские проститутки, Толстой и Тургенев, герои древних легенд и обычные обыватели - вот его персонажи. Там же вспоминается и персонаж "Мук ада" и возникает ключевое для автора понятие - одержимость творчеством. И Акутагава в совершенстве знал, что это такое. И не раз задумался о том, какую плату ему впоследствии придётся заплатить.

Куда заведёт одержимость своего обладателя? И что человек сможет продать, какую цену заплатить за то, чтобы творить?
"Муки ада", на мой вкус, одна из лучших новелл в мировой новеллистике вообще. Только Акутагава (может быть в следствие болезни) мог писать так. Сочетать крайнюю, неподдельную нежность, доброту и верность в сюжетной линии дочери художника и её обезьянки,

и столь же крайний, неприкрытый цинизм в линии художника.
На чьей же стороне автор? На протяжении всей короткой жизни, в его душе эти две линии бились, словно свет и тьма. "У меня нет никакой совести, - однажды, быть может в период душевной смуты напишет Акутагава, - даже совести художника - у меня есть только нервы". Но слишком многие его новеллы свидетельствуют об обратном - он явственно и отчаянно искал добра и чистоты, искал твёрдого основания, но не сумел справиться с собственной тьмой.

Реализм и мистика, рассказы таких совершенно разных жанров вошли в сборник рассказов Акутагавы Рюноскэ. Стоит отметить, что и с тем и с другим жанром писатель справляется мастерски и все же первое мне ближе. Писатель предупреждает в самом начале, что рассказ пойдет в духе Эдгара По и Гофмана. Смесь мистики, сказки и реальности, где будут положительные главные герои, темные силы, препятствующие их счастью и где добро побеждает зло.

Во всех рассказах Акутагавы есть своего рода Предисловие. В одних это экскурс в историю Японию, в других чья-то родословная, в третьих японский фольклор, а на этот раз писатель проведет по улочкам Токио, создавая особую, мистическую атмосферу. И только потом он поведает историю двух молодых влюбленных Синдзо и О-Тоси. Девушка служила в доме родителей Синдзо, но не смотря на разное социальное положение, они полюбили друг друга. Однажды, она отправилась навестить свою больную матушку и так не вернулась. Приятель Синдзо посоветовал обратиться к одной известной в их краях гадалке. Женщина пользовалась дурной славой, но и раскрыть любую тайну для нее не составляло труда.

Каково же было удивление Синдзо, когда в доме ведьмы он обнаружил свою любимую О-Тоси. Тут-то все завертелось, закрутилось, понеслось, перемешалось. Слишком затянутым мне показался этот рассказ, а ведь он не такой и большой. Возможно, что все эти ужасы с утопленниками, тайными знаками, черными бабочками, витающими в воздухе глазами, лицами на дне стакана совершенно не моя тема. Атмосферно (ух, не люблю этот термин, но про данный рассказ иначе и не скажешь), красиво, но дочитала с огромным трудом.

Удивительная и очень грустная история. Герой - гремучая смесь мечтателя-идеалиста и «джентельмена эпохи проникновения в Японию западной цивилизации».
Что можно ждать от мужа, уличившего жену в неверности? Правильно, развод и девичья фамилия. Хотя в Японии разводы, вроде, широко не практиковались, но тем не менее. На дворе Эпоха просвещения, провозглашена демократия, принят Гражданский кодекс, женщины начинают активно выступать на равноправие, НО.
Тот же Гражданский кодекс провозглашает ценность семьи над всеми другими ценностями. И проникающие с Запада идеи пока ограничиваются технологиями: даже слоган Эпохи Мэйдзи - вакон ёсай, японский дух - западные знания. И японская семья - олицетворение этого самого духа.
Так чего же в подобной обстановке можно ожидать от мужа, когда речь идёт о неверной жене? А от мужа, который верит в идеальную любовь? Который и женился исключительно по большой любви, когда все браки заключаются по договорённостям? А если этот мечтательный романтик проникся западными идеями, духом просвещения?
Лично я была в шоке от решения героя. Просвещение просвещением, идеалы идеалами, но в крайности-то зачем кидаться? Ведь даже если бы молодая жена была именно такой, как думал о ней Миура, все равно его решение ни к чему хорошему не привело бы. Хотя, если бы молодая жена соответствовала этому образу, о неверности не было бы и речи.
Но, тем не менее, героя можно уважать за приверженность своим идеалам. И, конечно, за то, что даже будучи таким стойким идеалистом, он, все-таки, не отгородился от реальности, как это часто случается с такими людьми.
А рассказ в целом хорош. Лиричен, романтичен, трагичен, историчен. И хорошо чувствуется принадлежность именно японской литературе.

Нет, это не просто заголовок моей рецензии.
Это вопрос ко всем, кто сейчас её читает.

Итак.
Всем, конечно же, известно, что душа наша путешествует из одной оболочки в другую.
Всем, конечно же известно, что ранее его душа уже была в других землях и образах.
Всем, конечно же известно, что не дано нам предугадать ни наше прошлое, ни наше будущее.

Так, О чём же эта притча-рассказ?
Конечно же не, об оборотне, а о более важном и философском.
"Барсуки обитали в японских лесах ещё в глубокой древности, со времен восточного похода императора Дзимму. А человеком барсук впервые обернулся лишь в 1288 году со дня основания империи."

История любви двух молодых людей, быть может, и станет верхней строчкой образности текста, но это лишь для тех, кто видеть может лишь реально.
"Девушка по имени Сиокуми из деревни Митиноку и юноша по имени Сиояки из той же деревни полюбили друг друга. Девушка жила с матерью, так что им приходилось встречаться тайком от неё, по ночам, поэтому об их встречах никто не знал.

Каждую ночь юноша, перевалив гору Исояма, располагался неподалёку от её жилища. Девушка, рассчитав время, тайком покидала дом. Но она часто опаздывала, потому что ей приходилось ухаживать за матерью. Однажды она пришла, когда ночь уже была на исходе. В другой раз уже пропели первые петухи, а её все не было.

Это случилось в одну из таких ночей. Юноша, присев на корточки у отвесной скалы, чтобы скрасить скуку ожидания, громко запел. Он боялся, что шум бьющих о берег волн заглушит песню, и поэтому изо всех сил напрягал пересохшее от нетерпения горло.

Услыхав песню, мать спросила лежавшею рядом с ней дочь, кто поет песню. Девушка притворилась спящей, но когда мать спросила её во второй, а потом в третий раз, растерялась и соврала, что это не человек поет.

Мать спросила: «Кто же тогда?». «Наверное, барсук», — ответила девушка, проявив удивительную находчивость… С давних времен любовь учила женщин находчивости."

Но тут, в самом зародыше развития этого полифонического текста, я внезапно и остановлюсь.
А остановлюсь не только для того, чтобы вы сами прочли этот удивительный рассказ, но и для того, чтобы связали его со следующими фактами жизни самого писателя.

• Он родился в Токио утром 1 марта 1892 года, или, по старинному времяисчислению, в час Дракона дня Дракона месяца Дракона, и потому его нарекли Рюноскэ, ибо «смысловой» иероглиф этого имени «рю» означает «дракон».
• Когда ему исполнилось девять месяцев, его мать сошла с ума, и младенца, по закону и по обычаю, передали на усыновление и воспитание в бездетную семью старшего брата матери, начальника строительного отдела Токийской префектуры Акутагавы Митиаки. Так маленький Рюноскэ утратил фамилию Ниихара и получил фамилию Акутагава, покинул вульгарные кварталы Кёбаси и дом невежественного нувориша из далекой западной провинции и поселился в старинном Ходзё, районе мрачноватых эдоских особняков, единственным сыном коренного столичного жителя, большого ценителя и знатока японской культуры.
• Акутагава сразу же демонстративно отказался от авторства в отношении событий. Сюжетные завязки его новелл, рисующих парадоксы и внезапные повороты человеческой психики, восходят к средневековым анекдотам и к эпизодам из военно‑феодального эпоса. Он стремился еще и еще раз подчеркнуть, что быт и нравы, время действия и обстановка не играют для его анализа никакой роли. Психология человека, рассуждал Акутагава, не изменилась за все эти века, и он вправе анатомировать ее на фоне сколько угодно гротескных обстоятельств, лишь бы они помогали делу.

  Вот теперь и самое время читать рассказ и о нём рассуждать с самим собой, ведь лучшего собеседника всё равно не найти.

Рассказ я выбрала исключительно по названию, потому что очень люблю мандарины. Они - обязательный атрибут нового года.

Вечер, почти сумерки. Уставший мужчина ждёт отправления поезда. Перед самым отправлением в вагон зашла девочка-подросток, которая сразу ему не понравилась. Слишком простая с обветренными щеками, бедно и неопрятно одетая. Пассажир сразу делает вывод о её тупости. А её попытка открыть окно только злит его.

А потом появляются мандарины. Несколько ярких, сочных плодов меняют представление мужчины о девочке. Нельзя судить по внешнему виду и исходя из этого делать скоропалительные выводы. Иногда все не так , как кажется на первый взгляд.

Рассказ показался мне чересчур простым для японского автора. От них обычно ждешь чего-то заумного, со скрытым смыслом и иносказаниями. Здесь все просто, но от этого рассказ только выиграл.